— Не так много. Да больно уж они дружные, кулачье, как волчья стая.
— Значит, вы беднота, сиротство?
— То-то вот, у нас, почитай, у половины отцов нет. Кто на германской, кто на гражданской войне пропал. Вот Антошка-лутошка, так он даже отца не знает.
— Я мамкин, — улыбнулся мальчик, длинный, тонкий и белый, как ободранная липка-лутошка.
— А вот у Мамы-каши отец безногим с войны вернулся — не работник, ребят вовсе нету, одни девчонки… Вот и приходится ей с нами в ночное ездить.
— Странное у тебя прозвище, — удивился прохожий.
При этих словах девчонка надвинула поглубже на лоб отцовскую буденовку, прикрывавшую косы.
— А это у нее с детства. Ребятишек в дому было много, а каши на них было мало, вот она все и ревела: «Мама, каши» да «мама, каши». Так ее и прозвали. Настоящее-то у нее имя — Даша.
— У нас всякие прозвища есть — вон Сережка, а зовут его Урван. А по какой причине? Было такое дело: во время пожара курица обгорела, он ее лаптем стукнул, а из нее яичко выкатилось. Сережка подобрал да и говорит: «Ого, печеное, тепленькое», — да тут же и съел! Увидел это богатый мужик Алдохин и посмеялся: «Да ты, — говорит, — урван, у горелой курицы яйцо урвал». Вот с тех пор и пошло.
Выяснилось, что лобастого паренька зовут Степка-чурбан — за бесчувственность: сколько его ни бьют, никогда не плачет. Одного мальчишку — Данилка-болилка, за то, что он болезный. Еще одного — Ванюшка-бесштан, ему до семи лет штанов не покупали, в рубашонке бегал.
Прохожий слушал и хмурился.
— Значит, вся беднота у вас с уличными кличками, а богатенькие с чистенькими именами?
Выяснилось, что у Алдохиных есть Гришки, Никишки, Петьки и Федьки, без всяких прозвищ. А если и прозвища — то ласковые, не насмешливые. Есть Манечка-беляночка, Танечка-красавочка, Ванек-гоголек.
— Что ж это, ваши богатенькие не только травы — хорошие прозвища присвоили? — Солдат выбил о каблук пепел из трубки. — Не годится, — сказал он, помолчав, — так не годится. Не за то мы боролись… Коммунисты у вас есть, комсомольцы?
— Есть один партийный. Председатель сельского Совета Шпагин. А комсомольцев в нашей деревне нету. Были двое, да ушли на польский фронт и не вернулись.
— А для мальчишков-то партии нету, — вздохнул Антошка-лутошка, — не слыхали вы, дядя?
Солдат затруднился с ответом.
— Чего-нибудь должно быть, — сказал он. — Нельзя же ребят без организации оставить. Плохо без партии. Кабы не было у нас партии большевиков, мы бы власть буржуев не свергли. Партия нас организовала. От четырнадцати держав отбились… Не то что от алдохинцев.
Потом огляделся и спросил, смотря почему-то в сторону:
— А что, ребята, цела изба на краю села? Собой невеличка, с петухами на коньке?
— С петухами? Мы их из озорства давно камнями посшибали, — выпалил простодушный Антошка-лутошка, который никогда ни в чем не мог соврать или схитрить.
— А изба цела, цела! — радостно сказал Степан-чурбан.
— Только окна забиты, — опять выскочил вперед Антошка.
— Ну, а чего же не забить их было, когда тетя Маша в совхоз работать ушла. Ей без мужика да без лошади нельзя было прокормиться. Наши ее видали. Коров доит и песни поет.
— Поет? — солдат почему-то вдруг поперхнулся. — Это хорошо, когда человек поет!
Он быстро встал, накинул на плечи видавшую виды шинель, поправил на спине мешок:
— Ну, спасибо за компанию, бывайте здоровеньки, хлопцы.
И, сказав эти нездешние слова, так же нечаянно ушел, как появился.
Оставшись одни, ребята стали гадать, кто же это мог быть? Никого из них он не знает. И они такого не помнят. Может, чужой какой-нибудь? Почему же тогда Марьину избушку спрашивал? Уж не Иван ли это Кочетков, муж тети Маши, пропавший без вести еще в царскую войну? Его сразу после свадьбы, говорят, забрали, и с тех пор как сгинул.
Ребята знали ход в заколоченную избу и много раз, пробравшись в нее, тайком играли в «больших». Девчата хозяйничали как бабы — топили печь, пекли хлебы, собирали на стол, а ребята вели себя как мужики. Садились на лавку в передний угол. Стукали кулаком по столу. Командовали: «Что есть в печи, все на стол мечи!» Представляли разное… Даже свадьбы играли, понарошку, конечно.