Сережка-урван и Даша Мама-каши еще плотней к щелям кузни прижимаются. Про их семьи речь идет.
— Земли-то им тоже от новой власти еще больше Алдохина привалило, да не та у них сила. Силан и прежде был крепок. А как помещика громили — еще подкрепился. Вы-то, солдаты, за родину воевали, а кулаки здесь не зевали. Силан пару коней с барского двора свел, да плуг в придачу, да жнейку, да веялку… А Авдотье-беде дал слабосильную клячу. Авдотья с малыми ребятами никак с землей не управится. А он не только свой надел, еще мой поддел да у твоей Маши подцепил. Да у сельсовета неделеный клин, который для новорожденных и новоприбывших бережется, в аренду берет да засевает. Вот как кулак округлился!
Все верно. Знают это ребята. Не врет кузнец.
Хмурится Иван Кочетков, слушая такие вести, и из кузни идет в сельсовет.
Сядет рядом с Тимофеем Шпагиным, председателем, и скажет:
— Ты чего же, Тимофей, смотришь, партийный ты человек. У тебя кулак брюхо округляет, а бедняк тощает?
Услышав такие слова, Сережка даже поясок на рубахе подтянул, словно о нем шла речь.
— Не так просто, Иван Федотович, не так просто… Боремся по мере сил. Комитет бедноты вот…
— А чего же ты общественную землю не комитету бедноты, а Силантию Алдохину сдаешь?
— Ах ты, мил-человек, так ведь они, комитетчики, со своей-то землей кой-как управляются. Где им лишнюю поднять? Тягла ж нет!
Не врет Тимофей, тягла у бедноты действительно нехватка. Ребята по себе знают. Один конь плуга не тянет, а соха мелко пашет. Не тот урожай.
— Что ж, Силан — он на то и силан… Что ему власть не дает, то силой берет. Не пустовать же общественной земле. Мужики уж так решили — сдавай ее, Тимофей, кулачью в аренду. Пусть они хоть канцелярию твою оплачивают.
— Ловко это вы придумали, кулаки вам копейку, а вы им рубль!
— Что поделаешь, другого выхода нету. Вот поживешь — сам поймешь. Придешь — мне скажешь, когда свою полоску Силану сдашь!
— Нет, не сдам! Уж если я Антанте не поддался, кулакам и подавно! Не за то я кровь проливал, чтобы родную нашу землю кулакам отдать! Врешь ты, Тимофей, чего-то! А что партия говорит по этому вопросу?
— Партия говорит: организуйтесь, бедняки, в товарищества по совместной обработке земли. В ТОЗы…
— Ну, так что же?
— Не идет у нас это дело… Не дружны мы… Партийный я тут один. А один в поле…
— Вот и опять врешь, не один ты, нас двое! Подберем третьего — будет ячейка партии!
И при этих словах видят ребята, как показывает Иван Кочетков Тимофею заветный красный билет.
И радостно ребятам, — они первые, еще в ночном, догадались, что солдат-то был не простой, а партийный!
Слова о партии, сказанные в ночном Иваном Кочетковым, крепко запали в сердца ребят. Но, как семена, попавшие в землю, взошли не сразу, а после обильного полива. Да не простого полива, а слезами горючими и обильными.
Случилось это вскоре после драки в ночном, про которую не забыли Алдохины ребята. Затаили они злобу на бедноту, которую не удалось с хорошего травного места согнать.
Пошел Степан утречком в речке окупнуться. Только рубашку через голову стал стягивать, откуда ни возьмись Алдохин Мишка.
— Эй ты, чурбан, с утра воду не погань!
— А ты спи, да не просыпай, пораньше ныряй!
— Ну-ну, не учи. Это наша купальня.
— Почему это ваша?
— Тут хороший песок, а напротив лесок.
— Нашелся побасник, река не заказник. Она вами не куплена. Забором не огорожена.