А ребята потом долго слушали, как Иван и Марья разговаривали:
— Как же ты, Маша, без меня жила?
— Все тебя, Ваня, ждала.
— Чего ж ты, Маша, из дому ушла?
— На одинокой полоске прокормиться не могла.
— Как же ты, Маша, с землей поступила, которую нам советская власть дала?
— Силантий Алдохин в аренду взял. За половину урожая.
— Значит, нет у нас с тобой, Маша, ни скота, ни пашни… Одна изба и та гола. Ни кола, ни двора…
Молчит Маша.
Задумались ребята. Как же теперь Иван да Марья жить будут?
Землю Ивану дадут. А где коня взять? А где плуг?
Семена опять же нужны. Комитет бедноты, конечно, поможет. А все-таки трудно ему будет хозяйством обзаводиться. Не иначе, как с Машей в совхоз уйдет. Или на какую-нибудь должность поступит.
Так решали за Ивана ребята.
Но Кочетков поступил по-своему:
— Крестьянином я был, Маша, крестьянином и останусь. Землю буду пахать. Вот мой сказ!
И Маша ему не перечила.
Через недельку принесла она в дом поросенка, а потом привела теленка. В совхозе ей на обзаведение дали. Так завелась у них скотинка. Задымилась по утрам труба ожившей избы. Запахло из нее свежим хлебом. Затеплился по вечерам огонек в окошках. Началась жизнь. И ребята вокруг этой избы вились, как комары.
Интересовала их, конечно, не изба, а ее хозяин Иван Кочетков. Куда он, туда и они. Где он, тут и они.
Зайдет Иван к кузнецу Агею у огонька погреться, у наковальни поразмяться — ребята в щели кузни глаза уставят.
Агей одной рукой мехи тянет, горн раздувает, другой рукой, захватив клещами раскаленную железину на наковальне, ее поворачивает. А Иван молотом бьет. Ж-жах! Ж-дах! Искры летят. Красная железина малиновой становится, фиолетовой. Пока мягкая, в лемех превращается. Или в сошник, узкий и острый, как коровий рог.
— Ишь ты, не разучился! — дивится Агей.
— Чего смолоду узнаешь — век не забудешь, — отвечает Иван.
— Ни пахать, ни косить не забыл, вояка?
— Нет, дядя Агей. Соскучился по крестьянству. Терпенья нет… Где бы ни был, на горах, на морях, а все родные нивы снились…
— Ну что же, вот осенью выделим тебе земли, паши да сей, сколько твоей душеньке угодно.
— Душеньке моей много угодно. Сколько глаз видит, пахать хочется. На одинокой полоске не разгуляешься!
— Это верно, — говорит Агей. — Мы вот со старухой как были бедняки, так и осталися. Землицей-то нас революция вроде всех ровно наделила. Да ведь на двоих не то что на семерых. Вон у Силана Алдохина девять душ. И раньше кулачком был, а теперь ему земли еще больше привалило…
— Значит, побогатели у вас многосемейные…
— Какое там. Иные многосемейные еще бедней стали. Возьми Кузьму-инвалида, возьми Авдотью-беду, детей полны закрома, а в амбаре ни зерна.
— Это почему же так?