Рубинчик догадался, что тут не обошлось без эмалированного ведра…
Его догадка быстро подтвердилась:
— И где тут старое на новое меняют? Моя первая очередь! — заверещала старушка с самоваром, вырвавшаяся вперед.
Услышав такое, Рубинчик полез на березу, а ребята спрятали носы в палатки.
Набежавшие вслед за резвой бабушкой старики и старухи с шумом, звоном, грохоча металлическим старьем, установились в очередь.
— Позвольте, граждане, — почесал бороду Калиныч, — что касается мелкой починки и ремонта, у нас это предусмотрено в порядке смычки с деревней, я для этого свой слесарный инструмент захватил, но чтобы эти вот предметы обменять вам на новые. Так ведь у нас не универсальный магазин…
— А ведро! Ведро-то? Вон он, Еграша. А ну, Еграша, скажи!
Все повернулись к Еграше, который позади всех тащил громоздкий предмет с извивающимися трубками, похожий на спрута.
— Мил человек, — закричал Еграша, подымая над головой свою ношу, — не надо мне ведра эмалированного, почини ты мне вот этот аппарат!
При этих словах вышла из оцепенения бабка Ненила:
— Ах, гром тебя расшиби, окаянный! Вот ты где вынырнул. Самогонный аппарат со дна пруда достал, раздери тебя водяные! Я его, проклятущего, со всеми концами в воду, а он из воды! Вот я тебя, змея окаянного!
И старуха с поднятым вальком бросилась на своего «андела ненаглядного», превратившегося в «змея окаянного».
— Бабушка, тише! — в ужасе закричала Сима. — Он же ушибленный.
Старушки перехватили Ненилу, но удар ее валька все же пришелся по трубкам самогонного аппарата…
Нескоро Калинычу при помощи наиболее сознательных мужиков удалось прекратить эту ужасную суматоху.
Пообещав чинить и паять предметы домашнего обихода беднейшим жителям села, Калиныч утихомирил деревенский люд. Нечаянные гости удалились, побросав негодные железки тут же у палаток.
Только дед Еграша долго не отходил от пионерского лагеря. Он все присматривался, ждал, когда Калиныч останется один.
— Милый человек, — поймав его за рукав, зашептал дед, — по-дурному это я с таким делом при всем народе. Почини ты мне этот аппарат в тайности. Да я тебе за него овечку отдам. Ярку первый сорт. А хорошо сделаешь — на всю окрестность расхвалю. Заказчиков у тебя будет — пропасть… Поживешь месячишко — обогатишься!
— А что, много у вас владельцев самогонных аппаратов? — спросил Иван Кузьмич деловито.
— Ужасть сколько, и у всех нужда в починке, ты только согласись. Этих вот аппаратов тебе притащат — гору. Только скажи куда, в какое тайное место.
И знаете, что ответил Калиныч дотошному старику? Он сказал потихоньку:
— Хорошо, об этом надо подумать.
Все это слышал Рубинчик, сидевший на березе.
«Неужели наш Калиныч в сторону самогонщиков качнется?» — подумал он, курчавые волосы его зашевелились от ужаса (а может быть, от набежавшего ветерка).
В этот день случилось еще одно маленькое происшествие. Вдруг послышалось щелканье кнутов, резкие крики, и на опушку выехали большие цыганские фургоны.
Увидев лагерь, возницы остановились, и один цыган, черный, с седыми кудрями, подошел и хмуро спросил:
— Чей табор наше место занял? Это исстари наша цыганская луговина.
Разглядев пионеров, он сплюнул, растер плевок рваным сапогом, из которого торчали черные пальцы, и, ничего больше не сказав, подал фургонам знак — поворачивать.
Но уехали цыгане недалеко. Остановились на берегу Оки, ближе к Выселкам. Там нашлась и для них полянка, немного поменьше.
Над этим происшествием посмеялись, пошутили, и все.