Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну что ты все бога да матерь божью вспоминаешь, неверующего не красят эти слова, потому что они только слова. А любовь… Жалость у меня к тем, кто ее не знавал или рано дал в трату. Ежели трава без солнечного света зеленой не бывает, то и человек без любви не знает радости…

— А кого ты любишь, бабунь? Неужели по-людски: ждешь, целуешь, обнимаешь, ой! — Манефа прыснула. — И отдаешься?

— Ох и язык у тебя, Манефа, мерзкий. Отдаешься! Да этим словом на базаре махаться пристало, а не в нашем разговоре…

— Больно скучно с тобой, Виссарионовна. В тех своих делах ты молчком все да молчком, даже когда мы орем совсем непотребно, слова не бросишь лишнего, а тут такая дура, упаси меня…

Старуха не вспылила, не оскорбилась, только достала из-под стола бутылку светлого стекла, налила Манефе:

— Это — верховая. На цветах. Повеселеешь разом. В цвету такая сила…

— Не надо мне твоей верховой. Расхотелось. И ничего мне от тебя не надо. Если тебя кто-то любит, то пусть вовсе погибнет на земле любовь… Да, да! И погибнет. У меня уже сгинула.

Старуха и на этот раз не обиделась, только глаза на ее лице вдруг прорезались — темные лезвия, упрятанные в мягкое и округлое.

— Да кто он, чтобы ты так маялась? Ну? Не стоит, поди, тебя? Сунцов-то, поди, получше?

«Сплетница, а может, и сводня, — подумала вдруг Манефа и не захотела рассказывать старухе о Гоги и о любви к нему. — А ну ее к бесу».

— Послушай, Виссарионовна, — вдруг трезво заговорила Манефа. — Неужто уже жиличек пустила? Занавески на окнах… Опять учителки? Иль приманиваешь? Пустила бы меня. Уйти хочу из леса.

— Пустила, пустила! — заторопилась старуха. — Да не жиличек ноне (с ними одна маета), а жильца! Офицер! Ох какой умный да пригожий, ты бы умерла сразу, попадись он тебе навстречу.

— Я уже наумиралась, хватит!

Но старуха будто не слышала ее:

— Учитель! Коллега мне — биолог. Специалист по птахам разным…

— По птахам? Не Кедров ли?

— Кедров! А ты откель знаешь?

«Вот он куда скрылся! А Надя в Новоград собралась, в госпиталь, навестить, наверно. Психует. Задел ее железное сердце. Ох-хо-хо!» — подумала Манефа и ответила:

— Перевязывала его. И не умерла, представь себе…

Она встала и, пошатываясь, направилась к двери. Все в ней было сегодня какое-то не свое: и движения, и мысли, и слова, и зрение. И когда она вышла от старухи, мир вокруг тоже был другим. От Великой, от лесов ее левобережья, далеко выдвинувшись на полевую равнину, стояла иссиня-черная туча. Край ее еще светился прижатым к небу солнцем, и лучи ее веером рассекали тучу, будто ромашка с оборванными с одной стороны лепестками.

«Любит, не любит, к сердцу прижмет, к черту пошлет», — подумала Манефа, и ей впервые сегодня вдруг стало весело и легко после всего, что она пережила и перевидела. Ох как красиво небо, когда туча кроит его пополам. На одной половине все та же веселая голубизна, на ней золотится солнечный свет, такой беззащитный и невинный, а другая — темная, мятежная, злая, готовая сожрать и остатки золотисто-голубой половины, которая не покушается ни на что и никому не угрожает.

А однобокая ромашка все таяла и таяла, туча обрывала ее последние лепестки и швыряла на землю белыми осколками далеких и бесшумных молний.

«К черту, не скажу Наде о Кедрове. Пусть побесится, сама приду к нему. Приду и скажу: «Дорогой Дмитрий Степанович, полюби меня. Сердце мое доброе, влюбчивое, будет с твоим сердцем одним стуком жить. Устала я от пошлой любви. У нас с тобой любовь будет светлая. Ох и жизнь пойдет…»

С середины поля она вернулась к Виссарионовне.

— Жилец-то твой где? — спросила глухо.

— Ох, Манефа! Не тронь его. Углядела я в мужике чистоту. Не лезь ты, — остепенила ее старуха.

— Где, спрашиваю?

— А я-то знаю? Уплатил за три месяца вперед — и был таков. Слух прошел, на лодке уплыл… Задание мне дал. Гербарий собрать. Хошь покажу?

— На кой он черт мне, твой гербарий!

Злость на себя Манефа вдруг обратила на старуху.