Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А зачем сочинять? — удивилась Манефа и подумала, как мало надо, чтобы поднять Наде «тонкус», как говорит Виссарионовна. Вспомнила про Кедрова, про его квартиру в малой горнице у Виссарионовны. Спросила, не навестила ли она Дмитрия Степановича в госпитале и как он живет-чувствует, и увидела, как Надя вначале вздрогнула, услышав ее слова, потом тихо-тихо села на кровать.

— Нет Кедрова в госпитале. Не появлялся…

— Не появлялся? — истово удивилась Манефа. Зловредное мстительное чувство заставило ее внутренне усмехнуться: «Попереживаешь, подруженька, больше ценить будешь». Но через минуту она едва удержалась, чтобы не разболтать, все, что она узнала о Кедрове.

— Искупаться бы… — Надя встала. — Вся будто в пыли. Давай-ка чаю попьем, сходим на мельницу, взглянем на генератор. Покупаемся. Ох и поныряем!

— Под мельницей не купайся, — предостерегла Манефа. — Позавчера я купалась… Выползаю из воды, иду одеваться, а из кустов бородатая рожа — от муки белая, что тебе луна, и такие ржавые зубы. Щерится, как старый пес: «Чистенькая…» Чуть не умерла от страха. Думала — домовой…

— А где же теперь купаться будем? — озаботилась Надя.

— В пруду. Заливчик такой есть. По берегу таволга. От запаха дуреешь. Местечко чистое.

Но покупаться им не удалось. Едва они позавтракали, по поляне затарахтела телега: привезли больную с хутора Лесная Крапивка. Скоро позвонил фельдшер Постников и просил срочно прислать врача. Больному учителю Теофилову, которого смотрел Антон Васильевич, стало совсем худо. Диагноз: радикулит. Назначение: баня, растирание. «Но у него что-то другое, явно другое, — волновался Постников. — Состояние угрожающее. К несчастью, Антон Васильевич, выехал. Куда? Очевидно, в соседние деревни…»

Екатерину Колотову Надя положила на обследование. С той же подводой отправила в Ковши Анастасию Федоровну. Потом обход. Амбулаторный прием. Хозяйственные дела. С Зоей Петровной посидели, наметили план политинформаций, читательскую конференцию по «Спутникам» Пановой, выход в Бобришинский колхоз на уборку, партсобрание, чтобы подвести предварительные результаты диспансеризации. И только к вечеру Надя вырвалась на мельницу. Да, площадка под генератор была почти готова. Но уже два дня, как работы тут остановились. Решение райкома партии — всех на уборку и хлебозаготовки. Застопорилась и перестройка старой бани под торфолечебницу. В прежние времена она тут существовала. Все откладывалось на осень. Район был занят одним — хлебом.

Но она не могла остановиться, не могла ждать. А что сделать, если все оборачивается против нее? К Дрожжиной даже не попала, Мигунов — в Пыжах уполномоченный. В районной больнице над ней лишь посмеялись, когда она заговорила о лишней ставке детского врача. Ее, конечно, нет. «А если бы вдруг появилась, кто же ее отдаст, хотя бы и на время? Что с воза упало, то пропало…» Конечно, это так. На нее смотрят, как на человека наивного, занятого только своими маленькими заботами… Даже Цепков увидел назойливость… Но как же люди могли забыть еще совсем недавнее: сам погибай, а товарища выручай?

Никому ни слова, даже комиссару своему, Зое Петровне, не сказала. Только бы не показать растерянности…

И еще мешало непонятное чувство вины, оно было везде с ней, что бы она ни делала. Какой вины? Перед кем? Где она оступилась? Это чувство сходно с тоской. Оно так же гложет и так же неотступно.

В тот же день вечером Анастасия Федоровна позвонила из Ковшов. У Теофилова инфаркт миокарда, в тяжелой форме.

Павел Георгиевич Теофилов уже давно страдал радикулитом. Не вставал и не ходил почти год. Отложение солей позднее было обнаружено и в других отделах позвоночника. Антон Васильевич, которому Постников показал учителя, подтвердил радикулит, скорее, спондилез, прописал болеутоляющее, растирание и «баньку с веничком и хренком», когда будет возможность ходить. Полезное дело банька.

Но первая же банька окончательно свалила учителя.

И вот этот случай, названный Анастасией Федоровной «казусом доктора Семиградова», Надя решила разобрать на «лечебном семинаре», учрежденном как ежемесячная учеба медицинского персонала.

Сквозь двери кабинета Надя услышала шум, говор и смех. Прошла к столу, будто не замечая веселого настроения собравшихся, а те, видя, что главный врач, обычно чуткая к настроению своих подчиненных, на этот раз не разделяет их веселости, погасили улыбки, и лица их посерьезнели. Села за стол. Несколько оперативных вопросов врачам, старшей сестре. В голове какой-то сумбур. Пора бы начинать учебу, но она все оттягивала и оттягивала. Не знала, с чего и как. Всех ли может взволновать то, что волнует ее?

— Доктор Колеватова, вы готовы? — спросила она, хотя знала, что та готова, вчера они вместе прошлись по докладу.

— Да! Начнем? — Анастасия Федоровна быстрыми шажками прошла к столу. По важному случаю она принарядилась. Коричневый костюм и белая с глухим воротником блузка молодили ее. Глаза повлажнели от волнения, и они ярко голубели. Светло-каштановые волосы на голове были высоко взбиты, и пучок их как-то непривычно заколот над правым ухом.

Надя не хотела, чтобы доктор Колеватова начинала с «примера из жизни», как это она любила делать. Лучше бы вначале рассказать о клинической картине инфаркта, а потом уж и о «казусе доктора Семиградова». Иначе занятие из научной дискуссии может сразу же превратиться в перебранку. Но главный терапевт пренебрегла советом, и вышло то, чего Надя боялась. Стоило Анастасии Федоровне упомянуть о печальном случае, как Антон Васильевич вскочил, взмахнул руками. Круглое лицо его с коротким носом, редкими белесыми бровями и суженными зрачками серых глаз сделалось злым.

— Да, да! Я подтверждаю свой диагноз: радикулит, — выкрикнул Семиградов. — Больной давно страдал спондилезом позвоночника. Это был период обострения. Я прошу, я требую снять с меня бездоказательные обвинения. Они носят личный характер.

— Но ведь надо же иметь хоть какой-то интерес к человеку, а не только к его болезни, — сказала доктор Колеватова. — Да, случай трудный, но Антон Васильевич не новичок. Если бы проявил хоть малейший интерес к больному, то засомневался бы: а нет ли там чего еще? А был инфаркт. Ах, не было болей в области… Но принято знать, что боли могли появиться в данном случае не за грудиной, а между лопаток, в левой руке, в левом локте, даже в нижней челюсти.

— Это всем известно! Здесь не первокурсники! Я вынужден покинуть… — Антон Васильевич встал.

Не доктора Колеватову остановить было уже нельзя: она не терпела тех, кто изворачивался. Слова ее были беспощадны:

— Прискорбно, но от этого, к сожалению, никуда не денешься. Врачу, бывает, недостает всей жизни, чтобы его признали, а уничтожить все, что им накоплено, он может одним шагом. Я не говорила бы сегодня столь элементарных вещей, но как смолчать? Мы отвечаем за здоровье, за жизнь людей. Если бы учитель был как следует поставлен на диспансерный учет, вы бы знали, что он перенес за свою жизнь: немцы у него на глазах казнили отца, брат погиб в Освенциме, сестра умерла в Ленинграде от дистрофии. Недавно он потерял последнего близкого человека — мать. Достаточно одного из этих потрясений, чтобы подорвать сердце, А вам это неведомо, Антон Васильевич. Вы спешили. Куда, я этого не знаю. И как же вы, проводя диспансеризацию, ничего не захотели узнать о больном?

Если говорить с точки зрения юридической, то врач Семиградов, конечно, неуязвим. Злого умысла тут нет. Но как можно позабыть о чести врача? — Анастасия Федоровна замолчала, ища возможности перейти к научному материалу. Надя помогла ей, сказав, что доктора Колеватову можно понять: этот случай переживают все. С каждым врачом когда-либо приключается подобное. Важно не столько это, сколько отношение врача к происшедшему. Можно делать выводы, а можно искать оправдания.

— Антон Васильевич, я прошу вас не уходить, — сказала Надя. — Садитесь, пожалуйста. У вас будет возможность выступить и сказать все, что вы думаете. Мне не хочется слышать перебранку. Продолжайте, Анастасия Федоровна!

Семиградов обиженно сел и отвернулся к окну. Выражение лица, поза — все в нем говорило, что он просто присутствует и до всего ему тут мало интереса. Но как только Колеватова закончила свое выступление, Семиградов взял слово. Он был энергичен, нетерпелив, говорил о горячностью:

— Время врача! Много ли его у нас, коллеги? Кто не прибавляет к рабочему дню свой вечер, а то и половину ночи? Верно я говорю? — Все вдруг затихли, не ожидая такого поворота. — Да конечно так. Все испытывают на себе, что значит быть сельским врачом. Наше время — это не наше время, это время больных. И чем больше мы будем отдавать его страждущим, тем больше будут удовлетворены они и мы сами. Это — истина. Согласны с ней? — Вроде все согласились, и даже Надя, ожидающая с каждым словом подвоха, подумала удовлетворенно: «Не обиделся». И, поняв, что достиг своего, Антон Васильевич сказал сокрушенно: — А транжирят наше время направо и налево. Ну что вы, Надежда Игнатьевна, так на меня взглянули? Уж не запретить ли хотите? Вы сами призывали всех высказаться. Так вот, вы транжирите свое и наше время. Мы убиваем его на ловлю здоровых людей, гоняемся за ними по деревням. Отсюда пресловутые микроучастки и врачебные ошибки вроде «казуса Семиградова», как Анастасия Федоровна окрестила этот случай. Пусть будет так. Я не терапевт, я — хирург. А работы хирурга, как всем известно, меня лишили. Вот о чем бы надо сегодня поговорить — о руководстве лечебной работой.

Потом Надя слушала выступление коллег и думала, что учеба получилась: люди говорили об ответственности медика за здоровье человека, рассказывали о случаях из своей практики. Осуждали Семиградова за «личный момент».