На берегу высохшего деревенского пруда сохранилась скамья, на которой любил размышлять великий индийский писатель Рабиндранат Тагор. Шантиникетон неразрывно связан с жизнью и творчеством человека, прославившего новую индийскую литературу на весь мир и награжденного в 1913 г. Нобелевской премией.
Тагор убедился на собственном опыте, что в школах учащихся заставляли только зубрить наизусть и слепо подражать авторитетам. Он решил начать воспитывать детей по своему методу, приучая их самостоятельно мыслить, прививая им любовь к природе и полезному труду. Для этого вдали от домов и колодцев, в уединенном месте, Тагор основал школу и назвал ее в знак протеста против индийской системы образования «Шантиникетон» — «обитель мира». Она должна была стать образцом учебного заведения, где преподавание тесно связано с жизнью.
Осуществить этот замысел было труднее, чем может показаться сначала. Тагору предстояло освоить совершенно новое дело, найти людей, которые стали бы его последователями, а главное, разработать свой метод преподавания и испытать его на практике. Какого труда это потребовало от Тагора, видно из его слов, написанных в 1921 г.: «Я основал мою школу 20 лет назад, когда, честно говоря, у меня не было ни метода, ни опыта преподавания. Тем не менее я был убежден, что интуитивно понимаю детей, и не ошибся». Далее он продолжает: «Я только что упомянул, что основал школу, не имея какого-либо опыта, но это не совсем верно. Опыт — негативный — я получил, когда еще сам учился в школе. Там я понял, как не следует относиться к детям. Особенно сильно я страдал ребенком оттого, что чувствовал, насколько обучение оторвано от жизни».
Метод Тагора дал хорошие результаты. Из небольшой школы с несколькими учащимися позднее вырос колледж, а 10 лет спустя после смерти Тагора — университет. На основе идей философа и поэта развилось течение, оказавшее влияние на всю систему школьного образования в стране. Дух Шантиникетона проник в аудитории учебных заведений Дели и Бомбея и достиг даже самых отдаленных сельских школ.
Тагор не любил гнетущие классные помещения с узкими партами и проводил занятия на воздухе под манговым деревом. Чтобы избавить учеников от догматической зубрежки, он облекал уроки в форму непринужденной беседы и вносил в них разнообразие, беспрерывно обращаясь к природе, рассказывая о растениях и животных. Тагор считал, что главная цель педагога приучить учеников к самостоятельному мышлению. Метод его заключался в том, чтобы, ничего заранее не предопределяя и отказавшись от раз навсегда данной схемы, открыть возможности для свободного, ничем не сдерживаемого развития человеческой личности. Этот метод несомненно оказал положительное влияние на постановку обучения в Индии, но, по-видимому, не может считаться универсальным.
Даже в самом Шантиникетоне есть противники принципов воспитательной системы поэта — преподаватель английского языка доктор Норт и швейцарский индолог Хорх.
— В индийской школе бесспорно были и есть догматические тенденции, которые хотел устранить Тагор, — объяснил мне свою точку зрения первый. — Но это не значит, что следует вообще отказаться от какой-либо педагогической системы. У нас каждый учитель волен вести занятия так, как он считает нужным, не подчиняясь определенному учебному плану. Это имеет свои положительные и отрицательные стороны, но вовсе не способствует развитию прилежания у учащихся. Лично я считаю, что если во время урока английского языка начинает щебетать птичка и по просьбе одного из учеников занятия прекращаются, чтобы дети могли послушать пение и побеседовать с учителем о природе и птицах, то это скорее мешает, чем помогает усвоению предмета.
Метод преподавания Тагора был неразрывно связан с авторитетом поэта. Его личное обаяние и педагогический талант смягчали недостатки системы, и только после его смерти они стали ощутимы.
Шантиникетон — это прежде всего художественная школа, где обучаются музыканты, художники, скульпторы, поэты и танцоры. В нем еще и сейчас жив дух университета Тагора, который был для учеников образцом во многих видах искусства и поощрял их личным примером. Он рисовал, сочинял музыку и сам исполнял свои произведения, писал стихи, увлекался философией и воспитывал детей. Продолжая традиции, заложенные великим мастером, каждый класс и сейчас старается по-своему оформить отведенный ему дом.
Танцоры избрали аскетически простые формы, так как выразительные движения их танцев лучше всего выделяются на фоне белых оштукатуренных стен. Художники стены своего класса расписали, а музыканты приспособили для занятий большой зал, где эхо многократно повторяет звуки табло и ситара (ударный и струнный инструменты). Но наибольшее впечатление производят владения скульпторов: среди зелени сада возвышаются оригинальные фигуры из бетона профессора Рама Кинкера Бедги и работы его одаренных учеников. Здесь же находится их знаменитый «черный дом» — крытое соломой глинобитное строение. Его стены украшены скульптурами, выразительно излагающими содержание древнеиндийских сказаний.
В Шантиникетоне я познакомился с индийскими студентами. Они так серьезны и рассудительны, словно уже чувствуют на себе бремя ответственности за будущую свою деятельность. Им чужды проказы, которыми славятся студенты всего мира, а одеваются они о строгой простотой, которая принята в Индии даже в состоятельных семьях и передается из поколения в поколение как традиция.
Конституция предоставляет право на высшее образование всем гражданам, но высокая плата за учение делает это право иллюзорным для большинства населения. В Шантиникетоне, например, только одно обучение обходится ежемесячно в 100 рупий, а ведь нужны еще деньги на одежду, питание, книги, на оплату общежития. В итоге получается внушительная сумма, которой располагают немногие. Поэтому образование остается в Индии уделом избранных, и среди студентов преобладают дети высших чиновников, богатых дельцов, преуспевающих промышленников и отставных махараджей.
Лал Дахо пробуждается
Мы оставили Шантиникетон, когда широкая западнобенгальская равнина с зелеными рисовыми полями и пыльными пальмами еще была погружена во тьму. Путь наш лежал в Лал Дахо, одну из тысяч деревень, что не богаче и не беднее остальных. Свой выбор мы остановили на ней только потому, что сопровождавший нас чиновник был хорошо знаком с тамошним старостой. В этих краях недоверчиво относятся к иностранцам и без помощи председателя панчаята трудно ознакомиться с бытом деревни и рассчитывать на гостеприимство жителей.
Мы собирались отправиться в собственной машине, но это вызвало возражения нашего спутника. Пришлось пересесть из удобного лимузина в его тесный и тряский джип, более приспособленный к передвижению по запущенным индийским дорогам.
Очень скоро мы убедились в правильности этого шага. Довелись нам переезжать через реку в нашем автомобиле, он бы глубоко погрузился в воду, а в джипе нам только пришлось слегка поджать ноги. Джип легко взбирался на отвесные, обычно недоступные для автотранспорта, косогоры; вязкие пески и глубокие воронки не могли заставить остановиться его неутомимо вращавшиеся колеса.
Природа еще спала. Даже птицы не давали о себе знать. В деревнях, попадавшихся нам на пути, царила сонная тишина. Только потревоженные дворовые собаки во весь голос заявляли о том, что здесь есть жизнь. Но тишина эта не была унылой. Предрассветные сумерки не могли скрыть великолепия природы Западной Бенгалии. Серые от пыли и одинаково безотрадные глинобитные хижины были окружены таким количеством манговых деревьев, пальм и бамбука, так глубоко упрятаны под тенистыми кронами, что только вблизи можно было догадаться, что мы проезжаем мимо селений.
Лал Дахо было скрыто рощицей, но, по мере того как мы приближались, один за другим вырисовывались домики, пока наконец перед нами не выросла большая деревня. Здесь тоже господствовала ночная тишь, люди и животные спали; ни шелеста листьев, ни малейшего дуновения ветерка, как если бы он опасался нарушить общий покой.
Но вот на горизонте появился огненный шар, возвестивший наступление нового дня! Птицы принялись щебетать, целые стаи ворон, расправив черные крылья, начали кружиться над тропическим лиственным лесом, а воробьи, которые всюду чувствуют себя как дома, подняли оглушительный гомон. Точно так же галдят их сородичи в Берлине, Москве, Париже. На деревенском пруду утки, крякая, описали в зеленовато-грязной воде первые круги, а при нашем приближении, громко хлопая крыльями, перелетели на другую сторону. Почти привычная сельская идиллия; непривычным было лишь то, что рядом с воробьями сидели зеленые попугаи, что устроились они на пальмах, а пруд с утками был плотно окружен бамбуком.
По шуму и смеху у колодца мы поняли, что день начался и для людей, и женщины, как бы влекомые неведомой силой, устремились со всех концов к бетонированному колодцу, составляющему предмет гордости жителей деревни.
Знакомство с председателем панчаята послужило для нас авторитетной рекомендацией, и перед нами раскрылись двери дома Гхошей. Владения этой семьи выглядели как маленькая крепость, запрятанная глубоко в лиственном лесу и обнесенная глиняной стеной выше человеческого роста. Так называемый двор внутри ограды представлял собой не что иное, как большую комнату без потолка, полную света и воздуха, но недоступную для любопытных взоров соседей. Двор был покрыт твердой, как камень, утрамбованной глиной (в жилых помещениях под крышей были такие же полы). Небольшой глиняный же холмик с круглыми отверстиями служил очагом. Только в период продолжительных муссонных дождей им нельзя было пользоваться. От огня глина настолько затвердела, что выдерживала тяжелые железные чугуны, в которых двадцатилетняя Дулу Бала Гхош готовила рис мужу на завтрак. Двор заменял кухню, столовую, спальню, а в домике с далеко выступающей крышей из пальмовых листьев укрывались от солнца и дождя и хранили продукты.
Двадцатичетырехлетний Банкши Дхар Гхош считался зажиточным крестьянином — у него было целых 5 акров земли (около 2 гектаров), но хижина Гхоша мало чем отличалась от домов его менее удачливых соседей. Небольшая комната с отверстием, служившим и дверью и окном, пара кувшинов и горшков — вот и все достояние семьи. Мебели и постелей не было. Спали на том же голом полу, где днем ходили и сидели. Кровати — четырехугольные рамы, крест-накрест перетянутые пеньковыми веревками, — встречались мне редко в индийских деревнях, а защитные сетки от москитов, казалось бы столь необходимые в тропиках, составляли привилегию иностранцев, хотя в душные ночи глухой шум крыльев миллионов москитов и их укусы никому не давали покоя.
Когда мы пришли к Гхошам, они собирались завтракать, что могли себе позволить далеко не все крестьянские семьи. Многие из них довольствовались, как поавило, тем, что ели два, а то и один раз в день. Сервировка у Гхошей была несколько необычной: в Индии принято класть кушанья на чисто вымытый банановый лист, но Дулу Бала насыпала рис в медную чашу, наличие которой несомненно свидетельствовало о благосостоянии семьи. Банкши Дхар удобно устроился на соломенной циновке, опустил руки на скрещенные ноги и с достоинством приступил к завтраку.
Индийцы не пользуются столовым прибором, и наш хозяин брал рис пальцами, скатывал его в маленькие шарики и погружал в соус из пряностей, составляющий неизменную принадлежность каждой индийской трапезы. В данном случае это была излюбленная пряная приправа из растертого корня куркумы, имбиря, черного перца и паприки, вносящая некоторое разнообразие в повторяющуюся изо дня в день рисовую диету. Из других кушаний в Индии распространены дхарр — фасоль с овощами, молоко и чапатти — хлебные лепешки. Скрашивают стол пряности, сладкие блюда и лакомства, которые индийцы могут разрешить себе лишь по праздничным дням.
Банкши Дхар ел в одиночестве, если не считать пестрой кошки, которая примостилась рядом и довольно мурлыкала, когда ей доставалась пара рисинок. Члены семьи, как того требовал обычай, сидели на почтительном расстоянии от хозяина дома, возле очага в углу двора. Закидывая в рот рисовые шарики, они не дотрагивались пальцами до губ, ибо в Индии считается негигиеничным, чтобы слюна попадала на пальцы, которыми берут пищу из общей миски.
Помимо молодых супругов, семья состояла из матери Банкши Дхара — Анна Пурны и троих ее младших детей.
Хотя Шубадре было всего 10 лет, она заботилась о своей внешности: носила украшения, подчеркивала прелесть своего лица точкой кум-кум на лбу. Красная линия на проборе говорила о том, что Шубадра уже выдана замуж. Два года назад родители ее просватали, и теперь она ждала лишь, пока подрастет, чтобы переехать к мужу. Если он умрет раньше этого времени, жена его, даже оставаясь девственницей, будет считаться вдовой. Больше никогда не выйдет она замуж, а общество станет относиться к ней с презрением. Эта печальная судьба и поныне составляет удел десятков тысяч юных девушек.