Уже с раннего утра по городу начинают двигаться многотысячные процессии. Подобно мощному потоку, катятся по улицам толпы верующих, они устремляются по гхатам к воде и наконец как бы сливаются со священной рекой. Люди бредут пешком, ковыляют на костылях, едут на рикшах, а некоторых тащат на носилках. Здоровые хотят стать еще здоровее, а больные — найти исцеление. С ними идут коровы. Спотыкаясь и падая на слишком крутых для них ступенях, они кидаются к воде напиться. Паломники о таких мирских потребностях и не помышляют. Не желание освежиться, смыть с себя пыль и грязь, поплавать или насладиться прохладой воды привело их к Гангу. Для паломников купание — символический акт очищения души, так как, по представлениям верующих, святая вода уносит с собой грехи. Вполне понятно, что при такого рода «духовном омовении» нет нужды раздеваться. Люди входят в реку в одежде: мужчины — в дхоти, женщины — в сари. Пляжных костюмов и кабин для переодевания здесь нет, и только похожие на огромные грибы широкие зонты из пальмовых листьев отдаленно напоминают о купании в наших широтах.
Купаются с утра до вечера. Прокаженные выставляют свои гноящиеся раны напоказ и усердно поливают разлагающиеся части тела водой Ганга, которой здоровые полощут рот и горло. Тут же пьет корова, опустив в воду мокрую от слюны морду. Медленно плывет пепел сожженных трупов, брошенный в воду выше по течению реки. Люди, живущие на лодках, а их, пожалуй, не меньше, чем молящихся и купающихся, из того же самого Ганга берут воду для питья и в него же бросают отходы и нечистоты.
Есть на берегу Ганга место, которое обходит людской поток. Это — царство мертвых. Там с раннего утра до позднего вечера суетятся лишь старец, худой, как скелет, и несколько подручных. Они сжигают на кострах трупы, а пепел сбрасывают в Ганг. Ниже по течению вдоль берега стоят бамбуковые носилки с завернутыми в белый холст телами. Воды Ганга в последний раз омывают их ноги. Только коровы нарушают царящую здесь тишину — они кидаются к носилкам и пожирают соломенные подстилки, на которых лежат мертвецы. Скудна, конечно, эта трапеза, но на худой конец и она способна на время заглушить мучительный голод. Хотя коровы и считаются священными животными, никто по-настоящему о них не заботится, и в богом отмеченном городе не одно благословенное четвероногое погибло от голода.
Сожжение трупов и развеивание их пепла по реке — предпочтительнее по священному Гангу — древний обычай индусов, которые верят в возрождение мертвых. Но стоит ли возрождаться, если жизнь так безрадостна и тяжела, полна лишений и голода? Неизвестно к тому же, какое обличье получит после воскрешения умерший — коровы, червя, змеи, прокаженного или неприкасаемого. Так не лучше ли избежать этой участи, расставшись с жизнью в Бенаресе и будучи после смерти сожженным? Это, по представлениям индусов, открывает кратчайший путь в царство бога Брахмы — Брахмалоку, откуда нет возврата на землю. Так Бенарес стал для индусов как бы вратами в рай. Вот почему из самых отдаленных уголков страны сюда устремляются люди, почувствовавшие приближение смерти.
Еще в гостинице, несмотря на ее чисто европейскую обстановку и ухоженный парк, иностранец сталкивается с необычными для него картинками жизни города. Заклинатель змей расставил прямо в холле корзины, из которых торчали сонные головы пресмыкающихся. Он наигрывал на маленькой деревянной флейте монотонную пронзительную мелодию и приглашал обитателей отеля полюбоваться его искусством. Собрав несколько рупий, он начал играть громче, зазывнее, и, повинуясь мелодии, змеи вытягивали головы. Словно под влиянием гипноза они слегка покачивались из стороны в сторону, как тростник при легком дуновении ветерка. Их длинные тонкие язычки играли со струей воздуха, выходящей из флейты, как если бы они хотели ее поглотить. Кто знает, может быть, именно эта струя воздуха заставляла змей подниматься, ведь их органы слуха настолько слабо развиты, что почти не реагируют на звуки, и ориентируются кобры только при помощи подвижного чувствительного язычка.
Змеи были настолько ленивы и ослаблены голодом, что заклинателю приходилось тормошить их рукой. Одна из них громко зашипела и ужалила старика. Его это не смутило и не взволновало, хотя он с самым серьезным видом заявил, что для обычного человека укус ядовитой кобры смертелен. Но если предположить, что заклинатель удалил у змей ядовитые зубы, чудо перестает казаться чудом.
За дополнительную плату демонстрировался бой мангусты со змеей. Этот напоминающий белку зверек величиной не более крысы ожесточенно набрасывался на своего злейшего врага. Бой не на жизнь, а на смерть при других обстоятельствах закончился бы победой мангусты, так как змеиный яд на нее не действует, а острыми, как иглы, зубами она прокусывает голову или позвоночник змеи. Пораженному туристу, однако, не часто удается стать свидетелем такого сенсационного исхода. Старик приберегает змей, чтобы еще не раз заработать на этом трюке, и в решающий момент оттягивает мангусту за цепочку.
Не только иностранцы, но и сами индийцы не считают заклинателей змей святыми или аскетами. Мне, правда, рассказывали, будто существует целая деревня заклинателей, которые заставляют змей танцевать в честь богов, но это мало походит на правду. Я во всяком случае встречал заклинателей только в больших городах, где они могут рассчитывать на любопытство туристов.
В Индии змея считается священной. Ее нельзя убивать, и как спутница богини Кали она имеет доступ в рай. Почитанию змеи способствует, очевидно, одно ее свойство — она никогда не нападает первой, и не было случая, чтобы она ужалила человека, застывшего в молитвенной позе. Пресмыкающиеся приносят большую пользу, уничтожая крыс, мышей и других паразитов. Вот почему многие индийские крестьяне приручают змей, поят их по утрам молоком и позволяют спать у себя в ногах.
Сарнатх
Не более 10 километров отделяют Сарнатх от города благодати и смерти — Бенареса, но как они разительно отличаются друг от друга. После шума и толчеи города на Ганге с удовольствием окунаешься в тишину и покой Сарнатха. Один город — место паломничества индусов, другой — буддистов. Обе эти религии возникли в Индии.
В центре Сарнатха возвышается культовое сооружение полусферической формы — «ступа», имеющее в диаметре около 50 метров. По преданию, две с половиной тысячи лет назад на этом месте Будда привел в движение дхармашакру — колесо с 16 спицами, ставшее символом буддизма; здесь он обнародовал свое учение и собрал вокруг себя первых последователей.
Ранний буддизм больше напоминал философскую систему, нежели религиозную доктрину. Изображению Будды в виде статуи со скрещенными руками, толстым животом и устремленным в потусторонний мир взглядом начали поклоняться только несколько столетий спустя в буддийской общине «махаяна» («большая колесница»). Буддизм же в его первоначальном виде в настоящее время сохранился только в общине «хинаяна» («малая колесница») (ее члены в основном живут на Цейлоне).
В Индии буддизм пользовался сначала огромным влиянием, но со временем был вытеснен индуизмом. Сейчас буддизм почти не существует на своей родине, где насчитывается не более 200 тысяч его последователей.
Но Сарнатх остался «священным» местом буддистов, и к новому каменному храму «ступе» тянутся паломники со всех концов света. Стены храма понятным для всех языком картин, принадлежащих кисти японского художника, повествуют о деяниях Будды. Буддийский священник — лама исполняет молитвенный ритуал «махаяны», наливает масло в лампадки и бьет несчетные земные поклоны перед огромным золотым изваянием Будды. Затем раздается подхватываемый эхом глухой звон колокола своеобразной формы, который подвешен у входа и приводится в движение наклонной балкой.
Фотографировать в храме не разрешается, и даже лама не мог снять запрет, наложенный высшим начальством. Сам же высший начальник находился в 200 метрах от храма. Он сидел, обложившись грудой книг, газет и журналов, в одноэтажном белом домике, каких здесь немало.
Человек этот даже отдаленно не напоминал отрешившегося от мира фанатика. На столе перед ним лежал раскрытый номер «Таймс», а сам он блестяще говорил по-английски с оксфордским произношением и превосходно разбирался в международной политике. Только желтое монашеское одеяние и гладковыбритая голова выдавали в этом джентльмене лицо духовного звания. Разрешение на фотографирование он выдал с привычной деловитостью чиновника, после чего вновь погрузился в изучение международных новостей.
В музее Сарнатха демонстрируется знаменитая колонна Ашоки, воздвигнутая этим царем в честь Будды в Ш в. до н. э. На круглой платформе, увенчанной символическим колесом буддизма — дхармашакрой, спинами друг к другу сидят четыре льва. Дхармашакра фигурирует в трехцветном государственном флаге Индии. А изображение колонны Ашоки с древним санскритским изречением «Сатьям эва джаяте» («Правда побеждает всегда») стало гербом Индийского Союза.
Мир Таты
В промышленных районах Бихара нет ни храмов, ни факиров, ни жрецов — ничего из того экзотического набора, на который так падки иные иностранные туристы, но именно здесь можно получить представление о современной Индии, о тех подлинных чудесах, которые творятся в этой древней стране.
Эту часть страны называют индустриальным фасадом Индии. Она производит тем более сильное впечатление, что зримые черты нового возникли здесь не по воле случая, а в результате усилий правительства преодолеть отсталость страны.
В здешнем пейзаже мало полей, а деревни превратились в рабочие поселки. Недаром Бихар называют «индийским Руром». Он и в самом деле располагает углем и рудой, заводами и шахтами, в его промышленном районе давно сложились кадры квалифицированных рабочих и инженеров. Рядом со старыми предприятиями колониального периода выросли новостройки пятилеток, а около комбината индийского стального короля Таты государство построило индустриальные гиганты, проникнутые совершенно новым духом.
Дханбад, где мы сделали остановку, был не обычным индийским городком с его яркой сутолокой, а закоптелым центром угледобычи. Его домишки, покосившиеся халупы на окраинах, деревья и улицы — все было покрыто тонким слоем черной пыли. Безрадостные строения распространяли вокруг себя уныние. Казалось, крестьяне должны за тридевять земель обходить поселок, где рабочий люд не в состоянии покупать их продукты, но, к нашему удивлению, в Дханбаде, как и повсюду, тряслись на огромных колесах запряженные быками телеги. Как и повсюду, обливались потом рикши, сменившие коляски на трехколесные велосипеды, и просили милостыню нищие с той лишь разницей, что в этом суровом мире они не пытались выдавать себя за святых. Горняцкий поселок Дханбад был кусочком Индии со всеми только ей присущими атрибутами и нищетой, больше бросавшейся в глаза, чем в других городах Бхарата, где иностранцы смотрят на все сквозь призму восточной романтики.
Будущее городка скрыто в недрах земли — уголь высокого качества залегает на небольшой глубине и поблизости от огромных месторождений железной руды. По ее запасам Индия стоит в одном ряду с СССР и США. Природные богатства служат прочной основой для развития тяжелой промышленности. Пройдет немного времени, и изменится облик Дханбада, которому суждено стать важным промышленным центром..
Пока это только перспективы. Правда, они обрели конкретное выражение в пятилетних планах, но немало труда, усилий и лишений потребуется для их осуществления.
В настоящее время Индия — аграрная страна, сделавшая первые робкие шаги по пути индустриализации. Ее станкостроение не вышло из зачаточного состояния. Только текстильная промышленность сейчас уже в состоянии удовлетворять потребности страны.
В «Дигварди коллери» — дочернем предприятии концерна Таты — мы спустились в забой и на глубине 200 метров увидели то, о чем можно было догадаться наверху: условия труда были тяжелые, методы добычи угля — примитивные, а вид шахтеров свидетельствовал о систематическом недоедании. Наш вопрос о душевых и спецодежде вызвал недоумение. Главный инженер спустился в шахту в том же костюме, в каком сидел за письменным столом, а шахтеры работали босиком и в дхоти, которые, вероятно, когда-то были белыми. Если шахта давала какую-то добычу, то только благодаря благоприятным природным условиям: угольные пласты начинались на глубине 100 метров и имели не менее 2–3 метров в толщину, а скалистая порода прочно держалась в штольнях, лишенных подпорок.
Впечатление было такое, что современная техника попала сюда по воле случая и ей пока не под силу вытеснить изнурительный ручной труд. Простые отбойные молотки встречались чаще, чем электрические сверла, а недостаток транспортеров возмещали кули, которые по цепочке передавали глыбы угля или в небольших корзинах на голове оттаскивали их в сторону. И здесь, на глубине 200 метров, где мощные врубовые машины соседствовали с дошедшими из глубины веков примитивными орудиями, Индия стояла на перекрестке двух дорог, на границе между ремесленным трудом прошлого и механизацией будущего.