Жизнь и смерть на вершинах мира: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

У Анга Ками — высшая шерпская квалификация, к тому же он умеет готовить и стрелять из ружья. Большего я не мог бы и желать.

Наши научные базы

Речная терраса в Пхематане покрыта снежным месивом. После экспедиционного каравана здесь осталось лишь несколько разбитых ящиков, консервные банки и огромная куча пепла, которая еще долго дымилась после ухода последнего носильщика. Всем хотелось обсохнуть и согреться, и гигантский костер пылал днем и ночью. Шерпы бросали в него целые стволы — в основном рододендронов. Мы обычно выискиваем для костра сухостой или вывороченные, упавшие стволы. Шерпы же, наоборот, с удовольствием разводят огонь из свежесрубленных деревьев и при этом предпочитают рододендроны, видимо, потому, что их гладкие сероватые стволы очень хорошо рубятся тяжелыми кривыми ножами — кукри.

И еще одно напоминание о пребывании шерпов остается здесь: мост, настоящий мост из трех пихтовых стволов, соединивший оба берега реки Барун. При первом же беглом осмотре территории стало ясно, что речная терраса на нашем берегу плотно огорожена лесом с метровой толщей снега. Значительно лучше условия для работы на противоположном берегу. После полудня он весь освещается солнцем, но, к сожалению, на нем не оказалось удобного места для стоянки. В первый день мы перешли реку по снежному мосту, образованному остатками лавинного конуса. Но в последующие дни снег подтаял, и быстрое течение буквально на глазах размыло «мост». Ничего больше не оставалось, как просить старшину шерпов Анга Темба о помощи. Мы имели в виду какое-нибудь импровизированное сооружение, но шерпы за скромное вознаграждение сделали мост из трех пихтовых бревен, укрепив их на каждом берегу солидным завалом из валунов.

С уходом каравана умолк в Пхематане характерный гомон, который все прошлые недели был здесь постоянным звуковым фоном. На первой нашей базе воцаряется атмосфера исключительно научной работы. База состоит из трех палаток. В одной живем мы с Гон-юй Калводой, в другой — Анг Ками и шерпский «ассистент» геолога — Анг Намаял. Третья палатка — лабораторная. По одну сторону от нее стоят геологические ящики, по другую — мой багаж. Ящики служат одновременно лабораторными столами и стульями. Необходимо только подкладывать под себя сложенную в несколько раз подстилку — иначе за короткое время определенная часть тела сильно промерзает. Четвертое сооружение научного лагеря — кухонный шалаш из ветвей рододендрона, связанных веревками и покрытых полиэтиленовой пленкой. Вначале мы за прозрачными стенками выглядели словно в стакане. Но постепенно пленка покрылась патиной от дымящихся сырых поленьев, и образовалось уютное убежище, в котором мы с удовольствием сидим по вечерам за чашкой чая, даже когда снаружи столбик термометра опускается на пару градусов ниже нуля.

Мне не удалось выяснить значение названия Пхематан. Но для моей работы оно явно означает счастливое начало. Сразу же после того, как мы ставим на пробу первые ловушки, в них оказывается шесть экземпляров, принадлежащих к трем видам мелких земляных млекопитающих. Точно определить их можно будет только в Праге, после того как будут обработаны шкурка и череп, проведены необходимые замеры и вычислены их соотношения и индексы. Но как по размерам только что пойманных зверьков (длина тушки и хвоста, размеры ступни задней лапки, ушной раковины и уха), так и по их общему виду уже можно сказать, что полевки, обитающие на задернованных местах речной террасы, принадлежат к виду полевок сиккимских. Об их присутствии здесь свидетельствуют искривленные ходы и галереи, особенно хорошо видимые на только что освободившихся от снега участках. Большая часть входов в норки еще засыпана снегом, лишь немногие уже открыты, и тем не менее мне так везет. Рыжие крысы с хвостом такой длины, что он намного превышает длину их тела, известны под названием Rattus eha. Они попадают в ловушки, расставленные на опушке леса, где завалы из стволов образуют надежное укрытие для мелких грызунов. Над видовой принадлежностью насекомоядных землероек долго раздумываю. Скорее всего они принадлежат к виду Soriculus саиdatus.

Охотничья удача не покидает меня и в последующие дни, до предела заполненные работой. Ловушки надо наживлять, расставлять, контролировать, переставлять — этот круговорот поглощает меня настолько, что я перестаю замечать, как бежит время и как день за днем приближаются к Барунской долине первые робкие шаги весны. Но однажды этого уже нельзя не заметить и, главное, не услышать. Лес, который еще стоит под снегом после морозных дней, вдруг под лучами солнца зазвенел от птичьего гомона. Преобладают голоса синиц. Углубившись в лес, с тем чтобы записать на магнитофонную пленку птичьи голоса, я чувствую себя как в нашем лесу в начале весны. Затем начинают появляться и другие весенние приметы, и наконец под скалой на другом берегу распускается целая куртина сине-фиолетовых примул. Вне всяких сомнений, весна двинулась вверх по долине. Вслед за нею будем подниматься и мы с Гонзой.

Наша следующая научная база на высоте 3600 метров, в месте, которое горцы называют Янле. Узкая долина внезапно расступается, скальные склоны образуют широкий амфитеатр с днищем в виде обширной, с небольшими повышениями равнины. Смена всего характера ландшафта так неожиданна, как будто мы через узкие ворота вдруг попали во внутренний двор какой-то мощной скальной крепости. Гонза Калвода, правда, оценивает явление строго по-научному и дает ему геоморфологическое наименование: для него Янле — депрессия, ограниченная тектоническими трещинами.

В нижней, наиболее широкой части котловины стоит пастушья хижина. Это строение из грубо обтесанных досок (топор был здесь единственным рабочим инструментом), находящееся в плачевном состоянии. Крыша разрушена зимними бурями, пол внутри покрыт слоем льда толщиной в несколько десятков сантиметров. Зато поблизости стоят три шеста с хорошо сохранившимися священными флажками. Они в прошлом году охраняли пасшийся здесь скот и, видимо, должны призвать благословение богов и в этом году. Ведь недаром лама с помощью деревянного клише отпечатал на этот раз слова молитв на добротном суровом полотне, а не только на легких лоскутках, как обычно.

Края котловины под скальными и осыпными склонами обозначены кольцом леса. В отличие от Мумбука и Пхематана, где деревья растут на крутых склонах и должны всячески приспосабливаться к неблагоприятным условиям рельефа, здесь, на отчасти ровном рельефе, девственный лес разросся во всем своем великолепии. Ботаники отнесли бы его к категории верхней ступени тропического вечнозеленого влажного горного леса хвойно-рододендроновой формации. Но на первый взгляд это совсем другой мир, нежели «туманный лес» на южной стороне перевала Шиптона, он значительно ближе к нашему представлению о лесе — настолько, что хочется даже усомниться в справедливости научной терминологии: название «тропический» вызывает совсем иные ассоциации.

Основная древесная порода здесь — пихта. Из других хвойных здесь растут сосна, ель, лиственница, тис, можжевельник и тсуга. Примесь лиственных состоит из березы и главным образом рододендрона. Древовидные рододендроны, характерные для нижних участков склонов, с высотой приобретают форму приземистых кустарников, постепенно переходящих в субальпийский пояс, где кусты рододендрона становятся преобладающей породой.

Ярус кустарников образован родами растений, хорошо известными и у нас, но представленными другими видами: это барбарис, ежевика, таволга, кизильник, волчеягодник и другие. Высокая влажность способствует развитию эпифитов, прежде всего мхов и лишайников. Только гладкая кора рододендронов остается непокрытой ими. Тем сильнее обросли остальные деревья, особенно пихты. В здешних условиях выражение «стройна, как пихта» теряет свое значение. Стройными остаются только молодые деревца на опушке леса. Взрослые деревья — как бы немые свидетели суровости климата, ободранные, изуродованные. Каждое из них несет на себе следы сокрушительных шквальных ветров. К тому же подушки мха и завеса лишайников превращают деревья в фантастическую театральную декорацию. Мир животных, будь то мелкие млекопитающие или птицы, сосредоточен на опушке леса или в местах, где упавшие деревья образовали прогалины.

Войдя в долину Варуна, мы как бы вышли из-под влияния тропической части Азии и перешли в ее умеренный пояс, хотя главный гребень Больших Гималаев удален от нас еще на несколько десятков километров к северу. Конечно, в географии животных и растений нет таких четких границ, которые можно было бы целиком перенести со схематической карты в природу. Но, принимая во внимание перевес ряда факторов, можно все же сказать, что Барунская долина принадлежит к умеренному поясу Азии, к ее палеарктической зоне.

Гималайские фазаны

Третья точка научных исследований на пути вверх по Барунской долине — это Тадоса (3950 метров). В этом месте резко меняется направление долины и характер ее продольного профиля. Теперь это узкий проход, связывающий два различно сформированных уровня долины. По нему же проходит верхняя граница леса. Здесь не только кончается плотный пихтовый древостой (выше пихты растут лишь отдельными островками среди густых зарослей березы, рододендрона и ивы), но и существенно изменяется климат. Это подтверждается уменьшением количества эпифитов, на деревьях сохраняются только некоторые малозаметные лишайники. Общее изменение ландшафта проявляется и в ином облике гор над долиной. Вместо скальных склонов, украшенных снежными полями, — пики, покрытые шапками висячих ледников.

В южном направлении можно рассмотреть перевал Шилтона, от которого тянется череда вершин, обращенных к нам северными, почти полностью заснеженными склонами. Последний в гряде этих вершин — скальный конус прямо напротив нашего лагеря. За ним поднимается пик номер шесть (6739 метров) — с этой стороны он выглядит симметричной пирамидой, покрытой льдом и открывающей «шествие» других ледяных исполинов.

На другой стороне долины прямо над нашей базой нависает почти отвесная скальная стена. Ее крутизну усиливают широкие гладкие плоскости. Вся стена напоминает гигантскую классную доску; изгибы складок начертали на ней историю чудовищных многовековых давлений, в результате которых образовались эти горы. Они мало напоминают спокойные складки на баррандовской скале Чешского массива. Причудливый рисунок изгибов образует сложный узор, оживающий в фантазии шерпов, превращающийся в загадочных тигров и в других зверей — особенно когда низкое послеполуденное солнце освещает влажную стену и выявляется пластика каждого скального изгиба.

Падающие во многих местах тонкие нити водопадов говорят о невидимых нам снежных полях над стеной. Эти ленточки низвергающейся воды — явление периодическое. Нам они служат термометром и одновременно часами. За ночь водопад превращается в каскад ледяных сосулек, до полудня скала сбрасывает лед, около полудня появляются первые капли воды, переходящие во второй половине дня в сплошную струю.

Лишь один водопад шумит постоянно, днем и ночью. Вблизи лагеря, примерно в 50 метрах над дном долины, из тоннеля в скале вырывается горная река. Ее появление из каменных недр неожиданно и на вид даже нелогично. У шерпов на это свое объяснение: они рассказывают о ламе-отшельнике, который пробил тоннель до самого Тибета, чтобы пустить по нему воду в Барунскую долину.

Посреди нашего лагеря лежит каменный блок огромных размеров. Сила его падения была, видимо, настолько грандиозна, что отбросила его далеко от скальных стен. Он возвышается словно одинокая пирамида над морем рододендронов и других кустов. Стелющиеся растения забрались даже на его вершину, куда сейчас воткнут небольшой священный флажок в знак приветствия от каравана нашей экспедиции, стоявшего здесь на привале по пути к месту базового лагеря. Под скалой есть небольшая выемка, в ней Лиг Ками организует склад и кухню — то есть центр нашей лагерной жизни. Этот приют под скалой приходится весьма кстати: полиэтиленовая пленка, укрывавшая нашу кухню на прошлых стоянках, совсем вышла из строя от огня и дыма костров и ее пришлось выбросить.

Высотный перепад от предыдущей точки в Янле относительно невелик, но природные условия здесь во многом иные и в соответствии с этим — другие результаты отлова. После периода, богатого добычей, сейчас у нас скудные дни, несмотря на то что рельеф, казалось бы, изобилует хорошими укрытиями для мелких животных и корма тоже вполне достаточно. Землеройки и мыши остались в нижней части долины, и на следы высокогорных полевок я тоже здесь до сих пор не напал. Пока единственный пойманный вид — сиккимская полевка. Зато в виде утешения растет коллекция птиц и не менее утешительны результаты отстрела дичи из семейства фазановых — они удовлетворили бы самых требовательных охотников-спортсменов.

В Тадосе мы встретили два вида фазанов — фазана кровавого и фазана блестящего. Оба вида обитают в верхнем лесном поясе. Кровавого фазана шерпы называют по-местному «цхилме». Чешское название «кровавый» не является переводом с латинского Ithaginis crueutus, оно обусловлено прежде всего тем, что длинные красные перья на шее и груди петухов — их самое заметное и яркое украшение. Фазан кровавый живет в Гималаях в поясе 3500–4200 метров, в высокоствольном субальпийском лесу с богатым подлеском, а также встречается в островках стланика над верхней границей леса.

Особенно красив был добытый экземпляр Lophophoras impejanus, по-шерпски — «дамбе», известный в Чехословакии как фазан блестящий. Это типичный обитатель верхней части гималайских лесов, но может попадаться и выше границы леса, вплоть до высоты 4500 метров. Под обрывистыми скальными склонами стометровой высоты, на осыпных конусах, нижняя часть которых еще погребена под плотным лавинным снегом, можно наблюдать эту пернатую драгоценность величиной с годовалого тетерева, увенчанную короной павлина и переливающуюся яркими красками с металлическим отливом. На фоне ледовых вершин птица производит настолько исключительное впечатление, что испытываешь страдание оттого, что должен воспользоваться ружьем.

Анг Камп уже не однажды доказал остроту своего слуха, когда в непрекращавшемся грохоте горного потока и в завывании ветра он безошибочно распознавал другие, тихие и невнятные звуки живой природы. Так и сегодня. Мы с ним расставляем ловушки в стелющихся кустиках жимолости, растущих среди камней у нижнего края мощного осыпного конуса. В какой-то момент Анг Ками выпрямляется и замирает, а его смуглое лицо выражает крайнюю сосредоточенность. Тщетно пытаюсь понять, что могло оторвать его от работы. После минуты напряжения он произносит по-английски единственное слово: «Pheasants'» («Фазаны!») Взаимопонимание между нами установилось так прочно, что достаточно нескольких жестов, и обоим все ясно.

Пара блестящих фазанов видна в верхней части осыпного конуса, с северной стороны. Анг Ками с ружьем, крадучись и в то же время быстро (почему бы мне не признаться, что на этих высотах он бегает по горам гораздо быстрее меня!), поднимается по другой стороне конуса и скрывается чуть выше того места, где находятся птицы. Я поднимаюсь по северной стороне, с тем чтобы погнать фазанов навстречу выстрелу. Подобный маневр с большим или меньшим успехом мы применяли уже не раз.

Анг Ками исчезает тихо, как пищуха, я тоже, пригнувшись, пытаюсь взбежать на гору, не производя лишнего шума. На четырехтысячной высоте подобное гимнастическое упражнение приводит к тому, что сердце бешено стучит где-то в горле, а легкие судорожно вдыхают воздух. Не вижу ни Анга Ками, ни фазанов. По тому, как я запомнил ситуацию, я должен быть от птиц не далее чем в пятидесяти метрах. Вдруг гремит выстрел — судя по звуку, очень близко и прямо напротив меня. Над моей головой свистит дробь и с шумом пролетает самка фазана. Она переходит в планирующий полет и исчезает в долине, далеко внизу под нами.

Я пытаюсь остановить Анга Ками, но, едва я приподнимаюсь, и вижу его, стоящего на коленях с ружьем, как снова раздается выстрел. Просто невероятно, как ему удалось так скоро перезарядить ружье! Я мгновенно бросаюсь на землю. Момент тишины, и вот уже голос запыхавшегося Ками: «О’кей, саб, дамбе, дамбе!» В одной руке у него ружье, в другой — отличный экземпляр петуха блестящего фазана. В этот момент мой помощник — олицетворение восторга и энтузиазма. Он снова и снова торопливо что-то говорит и выразительно показывает, как первым выстрелом промазал, зато вторым добился успеха. Анга Ками буквально трясет при каждой возможности выстрелить из ружья, хотя бы в любую консервную банку, и сегодняшнюю охоту он будет переживать еще долго.

Готовимся к спуску. Перед этим смотрю вниз, на нашу базу. Далеко под нами вижу три цветных прямоугольника палаток и между ними — красное подвижное пятно. Человек. По высокому росту и красному рюкзаку на спине понимаю, что это Мирек Вольф. Узнает его и Анг Ками. «Доктор-саб!» — кричит он весело, палит в воздух из ружья и издает некие звуки, напоминающие тирольские «йодли». Спешим к палаткам. Обоим нам не терпится услышать вести из базового лагеря, до которого теперь не так далеко.

Беседа льется, как вода из скального тоннеля поблизости от лагеря. Великолепный экземпляр фазана послужил науке, а то, что от него осталось, сейчас вращается на вертеле (вернее, на двух стержнях, служащих для закрепления капканов) над жаркими углями из ветвей рододендрона. Снаружи, на воздухе, умеренный мороз, а под навесом скалы, в нашей «кухне», теплая атмосфера, насыщенная ароматами жареной дичи и настоящей словацкой боровички, которую Мирек принес из базового лагеря словно в предчувствии нашей идиллии.

Следующий день знаменуется еще одним радостным событием. К нам приходят два наших шерпских почтовых бегуна с вестями из дома — первыми за два с половиной месяца. Оба очень довольны, что они снова среди своих, что их ждут в базовом лагере несколько дней отдыха и особое вознаграждение за полотняный мешок, в который мисс Хавлей в Катманду зашила все, что доставила регулярная почтовая служба в наш адрес. Анг Пхурба, крупный симпатичный парень с широким лицом, на котором можно, словно в открытой книге, прочитать его чувства, особенно сияет радостью от сознания исполненной миссии. Ведь вся его дальнейшая карьера зависит от того, как он себя проявит сейчас: служба почтальона для него — первая ступенька к будущей профессии шерпского проводника. И не надо долго его просить, чтобы он запел своим красивым голосом, еще не испорченным частыми пересыханиями гортани на больших высотах. Вначале звучит довольно грустная песня, но ее быстро сменяет веселый напев, и наконец Анг Пхурба исполняет песню собственного сочинения, в которой выражает чувства, переполняющие его сердце в эти минуты: