Жизнь и смерть на вершинах мира: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В этот лабиринт в 1957 году Хиллари повел новозеландскую экспедицию. Она прошла вдоль и поперек всю область, поднялась на несколько вершин (в том числе на Барунтсе) и предприняла попытку подняться на Макалу. Дальнейшую инициативу в исследовании этой области проявили французы. Осенью 1954 года их экспедиция готовилась к восхождению на Макалу. Пройдя по леднику до его верхнего участка, альпинисты поднялись на несколько седловин и вершин и весной 1955 года взяли главный пик Макалу. Некоторые члены этой экспедиции, включая геологов Р. Борде и А. Латреля, повторили путь в область питания Верхнего Барунского ледника. Следующие экспедиции на Макалу (вторая французская, японская и югославская) все свое внимание сосредоточили на восхождении, гак что Верхний Барунский ледник по существу оставался вне поля зрения.

У нас был строго определенный план: подниматься вверх по Верхнему Барунскому леднику под северо-западную стену Макалу и гам, на месте первого высотного лагеря обеих французских экспедиций, организовать нашу четвертую научную базу. Оттуда должен быть проделан ряд радиальных маршрутов, охватывающих верхнюю часть долины. Для нас было бы выгоднее перебраться выше и заложить еще один лагерь, но это оказалось трудноосуществимым. На юго-западном ребре в эти же дни идет напряженная работа, каждая пара шерпских рук ценится там на вес золота, и для переноски снаряжения к «единичке» мобилизуется нередко и помощник повара. Нам приходится рассчитывать на собственные силы, так что для устройства нашей базы потребуется несколько дней. Надо тщательно взвесить каждый предмет, учесть каждый килограмм, который мы понесем на себе.

Гонза Калвода грустен. Надо же, чтобы на этой завершающей стадии работ у него разболелся зуб, да так, что доктор Мирек Вольф должен сначала лечить тяжелое нагноение десны, прежде чем сможет приступить к удалению зуба. Несколько раз откладываем выход, так как Гонза все еще не в порядке. А пока его шерпский помощник Анг Намаял уходит на ребро, чтобы подменить Лхакпу, у которого на больших высотах начинается непрекращающееся расстройство желудка. Тридцатисемилетний Анг Намаял — самый старший по возрасту шерп в экспедиции. Это сразу заметно — не по внешности, а по его отношению к участию в экспедиции. Коротко говоря, он — представитель старой школы самоотверженных шерпов, таких, каких знала классическая история альпинизма. Спокойный, очень внимательный, с большой ответственностью относящийся ко всему, что делает, он никогда не проявляет даже признака усталости или сомнения. Знает только один ответ: «Yes, sir». В сравнении с ним мой помощник Анг Ками, при всех его неоспоримых достоинствах, выглядит словно болтливый мальчишка в школьном походе.

Наконец покидаем базовый лагерь. Поначалу двигаемся той же тропой, что ведет к нашей «единичке». Но уже через час направление подъема изменяется. Еще отрезок пути можем идти по боковой морене, на которой французы оставили выложенные из камней гурии, фиксировавшие их путь. Однако далее эти следы исчезают — все сгладил в своем движении ледник. Вступаем в мир, вся жизнь которого подчинена законам эрозии. Все силы, ее вызывающие, объединились здесь в совместном действии. Повсюду вокруг нас каменные осыпи, остатки того, что когда-то формировало покров Больших Гималаев.

Через запутанный лабиринт трещин и сбросов подходим к восточному краю ледника. Верхний горизонт погребенной морены высоко над нами напоминает о размерах максимального оледенения в прошлые геологические периоды. Если над нашим базовым лагерем эта старая морена избежала разрушения и даже, наоборот, частично скреплена дерном, а местами и стелющимися кустами рододендронов, то здесь Верхний Барунский ледник неустанно шлифует и подрезает ее основание, так что обнажаются все новые и новые профили стометровых склонов. Очень трудно без точных отметок, которые могут быть отправной точкой для сравнения, определить высоту обнажений древней морены. Но в конце концов не столь важно, будет это сто двадцать или сто пятьдесят метров. Существенно то, что это почти отвесная стена рыхлой породы, и достаточно порыва ветра, сдвига ледника или сильного солнечного прогревания, чтобы она пришла в движение, подчиняясь законам гравитации. Каждый шаг здесь сопровождается риском. Каждые несколько минут что-нибудь происходит. Иногда небольшой камень, сброшенный ветром, вызывает целый камнепад. Или срывается и летит вниз огромный блок — скачет, грохочет, как бомба, и своими осколками вызывает новую волну камнепада.

Стараемся себе представить, как вел бы себя в этом маршруте Анг Намаял. Наверняка у него была бы своя точка зрения, своя тактика. Он бы точно знал, куда двигаться. Анг Ками озадачен и, когда мы пытаемся определить, куда идти дальше, мнется и говорит каждый раз одно и то же: «Пойду за вами! Пойду так, как идете вы!» Уроженец Гималаев, с детства привыкший видеть Ама-Даблам и другие троны шерпских богов, полностью доверяет свою судьбу саибам из Средней Европы. А когда, преодолев один весьма небезопасный отрезок пути, мы присели отдохнуть за упавшим скальным блоком, детские глаза Анга Ками полны страха.

Под северо-западной стеной Макалу, в шести километрах по прямой от своего окончания, Верхний Барунский ледник принимает в себя с востока ледник Чаго. В остром углу стыка оба ледниковых языка образовали в плейстоцене мощный моренный мыс с относительно широкой, хорошо сохранившейся со всех сторон поднятой поверхностью. Этот островок спокойствия среди бушующего каменного моря, где постоянно надо быть настороже, кажется нам санаторием для нервнобольных. Здесь место первого французского штурмового лагеря (5400 метров), которое руководитель экспедиции охарактеризовал следующими словами:

«При организации первого лагеря мы использовали очень удобное место в этом безлюдном ландшафте, единственное место, где природа оказалась ласковой: на поверхности моренного вала образовался слабоволнистый рельеф с участками земли и песка, на которых сохранилось несколько клочков сухого мха».

При нашем приходе возле остатков прошлогодней растительности ярко «цвели» груды жестянок — от газовых баллончиков до банок из-под консервированных деликатесов, в том числе и советских крабов. От французских палаток остались дюралевые колышки, а от шерпских временных укрытий — стенки из камней, между которыми приютились кустики поблекших прошлогодних эдельвейсов.

Ставим две палатки — нашу и шерпов. Третья, рабочая палатка осталась в базовом лагере — мы и так немало ломали голову над тем, как свести груз до минимума. Всего в нескольких шагах от палаток стоит гурий, и отсюда открывается хороший обзор, но все соотношения смещены перспективой и не поддаются точному определению. Глубоко под нами — Верхний Барунский ледник, большей частью перекрытый осыпью. Лед обнажен лишь на отвесных стенках трещин и разломов, мерцающих вдали слегка затуманенным серебряным блеском.

Вокруг — ледяные вершины, над которыми на юго-востоке господствует расчлененный пик номер четыре. Нагромождение льда и скал соединяет его с пирамидой Барунтсе. Острые скальные формы кажутся нам не совсем гималайскими, скорее они напоминают увеличенные Альпы. Видимо, и французы воспринимали их так же, когда давали им имена на альпийский манер — Супер-Экрин и Супер-Триоле. Каждый такой пик в Европе был бы величайшей достопримечательностью, а здесь это всего лишь безымянная высота.

К северу от Барунтсе виден изгиб долины у ледяного шлема Чо-Полу, который теряется на фоне вершин Эвереста, Лхотсе и Лхотсе-Шар. Это поистине центр области, ледовое сердце Махалангур-Гимала, гор Снежного Человека.

Весь горизонт на юго-востоке занят массивом Макалу. Хотя между нами и завораживающими скальными стенами лежит язык ледника Чаго, расстояние не настолько велико, чтобы была видна главная вершина великана Макалу. Западная стена Макалу увенчана вершинами Близнецы — так назвал их в своей книге Жан Франк, и это название прочно вошло в жизнь. Франк сравнивает Близнецов с двуглавым Монбланом. От них вздымается вверх острый каменный нож — ребро, взятое второй французской экспедицией в 1972 году. С запада Макалу почти всегда как бы курится. «Французское» ребро часто бывает рубежом между ясным днем и областью тумана, что еще более подчеркивает его элегантный силуэт.

Если посмотреть из нашего лагеря на северо-восток, в сторону хребтов, граничащих с Тибетом, можно видеть над ледником Чаго седло Макалу-Ла, боковую вершину Макалу II (или Канчхунгтсе, 7640 метров) и нижнюю часть трассы восхождения первой французской экспедиции на Макалу в 1955 году. Ледник Чаго — одна из наших ближайших целей. Его ледопад кажется чуть ли не в пределах досягаемости, и сразу же за ним— пограничный гребень. Однако за ледопадом находится обширный цирк, где французы перед штурмом склонов Макалу II должны были поставить еще два промежуточных лагеря.

Под внушительными ледяными башнями ледопада Чаго обнаруживаем несколько полузамерзших озерков и между ними — прекрасную каменную пирамиду, принесенную ледником вместе с другими обломками откуда-то сверху. Но этот камень особый. Его расцветка играет всеми цветами радуги, и на скупом фоне высокогорья он кажется нам своеобразным символом — символом нашей работы, наших совместных усилий в познании живой и неживой природы.

Вечера в Верхнем Варуне ясные, но часто мы с беспокойством наблюдаем, как внизу, над базовым лагерем, сгущается облачность. На нашей же высоте по вечерам небо, как правило, чистое, только над Лхотсе и Эверестом иногда висят черные тучи — словно дымятся сопки. Вначале мы пугались, что наступает ухудшение погоды, но затем привыкли. Дымило и вечером, накануне нашего подъема к истоку Верхнего Варуна. Но уже на рассвете небо очистилось и обещало хорошую погоду.

Это утро — счастливое. Первая же попытка удачна: в ловушке, установленной в нескольких метрах от палатки, — высокогорная полевка. Это наша самая «высотная» добыча из мелких грызунов. На таких высотах до сих пор вообще поймано очень мало экземпляров, и для науки каждый новый — на вес золота. Отмечаем удачу крепким кофе и консервированными сосисками. С восходом солнца двигаемся к северу по «живым» осыпным склонам. Бесконечные осыпи и мощные поперечные хребты затрудняют ориентирование, замедляют темп нашей нетерпеливой группы. Зато мы вознаграждены панорамой противоположной стороны долины с доминирующей над ней вершиной Барунтее и ее боковыми ледопадами. На уровне пика Чо-Полу долина изгибается к северо-востоку. Перед нами открывается основной ледниковый поток, перекрытый осыпями. Ледовая масса изборождена трещинами, ощетинилась башенками и пирамидами «ледяных грешников» (nive penitente). Спускаемся с бокового гребня до уровня ледника. Отсюда, в просвете между вершиной Чо-Полу и безымянной горой высотой 7502 метра, открывается вид на близкий Лхотсе-Шар (8383 метра). Вид его южных склонов настолько фантастичен, что трудно поверить в их реальность.

Истоки Верхнего Бару некого ледника рассечены скальным гребнем. Он-то и является нашей целью, так как с него, видимо, открывается обзор всей области. На первом плане над хаотическими нагромождениями морен с осыпями вздымаются сильно выветренные скалистые утесы. Ветер бьет в них, зловеще завывая, напор его так могуч, что кажется невероятным, как оторвавшиеся блоки могут преодолевать его в своем падении. Отдохнув, оставляем в надежном месте часть продуктов и тяжелую 35-миллиметровую камеру Петра Сиротека — он присоединился к нам сегодня.

Двигаемся дальше по гребню. Осыпи чередуются с заснеженными скалами. Кажется, что вершина совсем рядом, но пока это лишь очередное повышение, за которым снова подъем. На одном уровне с нами планирует желтозобая галка, не оставляя нас даже на высоте 6000 метров. И это не единственный посланец жизни: на заснеженном гребне мы находим следы высокогорных полевок; они видны на протяжении нескольких десятков метров, а затем исчезают на склоне. Это не ошибка, не наваждение. Я хорошо знаю эти следы: в районе базового лагеря их цепочка бывала точно такой же и заканчивалась обычно у взведенной ловушки. Однако здесь, на шестикилометровой высоте, где только скалы, снег и лед, это для нас полная неожиданность.

Наконец последнее усилие — и мы на гребне. Дальше подъема нет. Сравнение с двускатной крышей, пожалуй, подошло бы здесь больше всего. Под нашими ногами на обе стороны круто падают склоны далеко к леднику. Насколько протянулся этот гребень? Под неистовым ветром, дующим прямо в лицо, он кажется бесконечным. Но внезапно оказывается, что ступать больше некуда: перед нами примерно в десяти — пятнадцати метрах нагромождение покрытых снегом скал с каменным гурием. Это точка 6140 метров. Двадцать лет назад здесь стоял Хиллари, и его, как и нас в эти минуты, привел в восторг открывшийся перед ним вид. Вся высочайшая часть мира — от Эвереста до Макалу — видна отсюда. Открывается новая панорама Тибетской стороны, и, не будь мы связаны временем, могли бы дойти и туда. Глубоко внизу белеет наивысшая часть Верхнего Барунского ледника. Отсюда это ровная, освещенная солнцем поверхность, пронизанная черными жилами трещин. Где-то там Хиллари боролся за жизнь Мак-Фарлана, и битва едва не кончилась поражением.

Быстро, пока позволяет погода, ухудшающаяся с каждой минутой, фотографируем панораму и добавляем камней к гурию, сложенному, очевидно, новозеландской экспедицией. Морозные вихри, от которых стынут руки и ноги, вынуждают нас покинуть вершину, вспоминая о которой Хиллари спустя год после взятия Эвереста сказал: «То, что я увидел оттуда, превзошло все наши ожидания…»

Спускаемся и повторяем вопрос, которым Хиллари заканчивает повесть об исследовании Баруна: «Вернемся ли когда-нибудь сюда?» Очень хотелось бы вместе с ним ответить: «Верим, что да!»

Высотные рекорды

Понятие рекорда, к которому нас давно уже приобщила спортивная печать, неведомо науке. И потому я прошу извинения, что так назвал эту главу — ведь в ней пойдет речь не столько об альпинистских успехах, сколько о зоологии, об исследовании животного мира на максимальных высотах над уровнем моря. И все же мне кажется, что слово «рекорд» в данном случае допустимо.

При оценке научных результатов нельзя не учитывать авторский приоритет и не отдать дани оригинальному решению проблемы. Так, приоритет в изучении жизни высокогорья в Гималаях принадлежит немецким ученым, братьям Шлагинтвейт, которые являются выдающимися фигурами времен первоначального освоения азиатского высокогорья. Поистине неистовая энергия этих юношей (Адольфу, Герману и Роберту было во время их великих путешествий от 21 года до 26 лет) помогла им 120 лет назад пройти тысячи километров по горным тропам Тибета, Сиккима, Непала и Гахрвала и поставить неофициальный спортивный рекорд, когда в 1855 году они достигли высоты 6785 метров. Но самым замечательным было то горение, с которым молодые люди занимались исследованиями в области географии, метеорологии, гляциологии, ботаники и зоологии. Результатом их четырехлетних походов были 800 топографических схем и более 15 тысяч различных экспонатов. Ими был написан весьма компетентный труд «О границах распространения животных на максимальных высотах и влияние высоты на человека». Исследовательская деятельность Шлагинтвейтов была прервана насильственной смертью Адольфа. Он погиб не на горной тропе, а от руки палача: возбудив своей работой подозрение в шпионаже, А. Шлагинтвейт был арестован, заключен в тюрьму и казнен в Кашгаре.

Следующее поколение природоведов не ставило своей прямой задачей установление верхней границы жизни, но каждое новое исследование приближало к решению этой проблемы. Индийский энтомолог М. С. Мани в 1962 году опубликовал таблицу наибольших абсолютных высот, на которых были найдены те или иные насекомые и другие членистоногие, весьма сходную с таблицей спортивных рекордов. Показательно и то, что в течение последующих шести лет таблица устарела и уже в 1968 году была опубликована в новой редакции, значительно дополненная. Это говорит о том, как быстро шло исследование, дававшее все новые сведения о границах высотного распространения отдельных групп членистоногих.

В настоящее время наука располагает результатами многих наблюдений, сделанных и в других высокогорных областях мира. Сравнительный анализ всех данных позволяет сделать некоторые общие выводы. В первую очередь о том, что с увеличением высоты над уровнем моря быстро сокращается количество видов в отдельных группах животных (однако это нисколько не касается числа особей, принадлежащих к этим видам). Сокращение обусловлено целым рядом местных факторов, как, например, разницей в экспозиции гор. При сравнении данных, полученных в высокогорных районах с различными палеогеографическими условиями, довольно четко выявляется то обстоятельство, что отдельные группы животных, приспособившиеся к постоянному обитанию в высокогорной среде (в так называемых гипсобиотах), достигают больших высот над уровнем моря в горах третичного возраста, нежели в геологически более древних областях, и что жизнь их более разнообразна в обширных горных комплексах, чем в изолированных массивах. Бесспорное и безусловное первенство в этом принадлежит Гималаям.

Все сказанное относится и к формам насекомых, постоянно обитающих в высокогорье. Жизнь их сосредоточена в мелких пустотах под камнями или в скальных щелях. Конечно, высоко над ледниками часто можно наблюдать и летающих насекомых из более низких горных поясов: воздушные потоки занесли их так высоко, что вернуться обратно они уже не могут. Так, например, в верхней части долины Верхнего Барунского ледника, на высоте 6050 метров я сам собирал на снегу занесенных туда ветром комаров. А за шесть лет до этого на леднике под Тиричмиром (6000 метров) я в подобной ситуации увидел бабочку-крапивницу.

Гораздо сложнее определить верхнюю границу возможного существования позвоночных. Для птиц в этом случае основой могла бы послужить высота нормального гнездования, но найти гнездо зачастую труднее, чем отыскать иголку в стоге сена. Пока мы можем только констатировать, что в Гималаях в пределах альпийского пояса (то есть над верхней границей леса — 3900 метров) обитают 39 видов пернатых. Многие из них нам хорошо известны и встречаются в наших широтах, например галка желтозобая, большой ворон, горихвостка домашняя, крапивник обыкновенный, завирушка, пищуха скальная, а из хищных — пустельга обыкновенная и орел скальный.

Птиц можно встретить на таких высотах, где жизнь вообще невозможна. О пернатых, посещавших базовый лагерь, я уже писал. На четвертой научной базе, на высоте 5400 метров, у впадения ледника Чаго в Барунскую долину, меня развеселила скальная пищуха. Совсем как некогда в Низких Татрах, где эта птичка, похожая па большую пеструю бабочку, регулярно прилетала на подоконник моего окна в мансарде.