И что же делать?
— Просто жить дальше.
Скорпиус пожимает плечами и улыбается призрачному видению.
Осталась только одна мелочь, но настолько важная, что сердце всё же на мгновение спотыкается.
Но потянувшаяся к внутреннему карману ладонь замирает, когда Скорпиус слышит нарастающий отзвук шагов. А учтивый тройной стук в дверь прогоняет испугавшегося призрака. Этот стук всего лишь дань манерам — тому, кто-за ним стоит, приглашение войти не нужно. И Скорпиус умиляется этой тактичной обманке. Дверь бесшумно приоткрывается, и через узкий проём в него стреляют серьезные медово-карие глаза.
— Скорпиус, не хочу отвлекать…
— Ещё как хочешь. — Улыбается Малфой.
— Да, очень хочу! — Полушёпот поднимается до уровня сигнала тревоги. — Если ты сейчас же не спустишься, то чаепитие с твоим прибывшим отцом закончится дуэлью ни на жизнь, а на смерть. Давай быстрее!
— Дай мне три минуты.
Скорпиус едва сдерживает смех, представляя разворачивающуюся внизу картину. Поспешить, и правда, стоит. И как только эхо в коридоре стихает, снова тянется к подкладке пиджака, ощущая вернувшееся невидимое присутствие.
Аккуратно сложенный пергамент, зажатый между пальцев, весит больше, чем должен с виду. Он вобрал в себя так много пережитых эмоций, чувств, среди которых положительных жалкая горстка не наскребется. И оттого убрать его с груди, как скинуть давящий гранитный камень.
Скорпиус раскрывает лист — пожелтевший от времени, но в остальном безукоризненно сохранившийся. Его оберегали, заботились, в то время как он причинял своему носителю лишь разрушительную боль, которая злую шутку сыграла, запутавшись в своих намерениях, и в итоге только закалила.
По идеально ровным швам от сгибов можно прочесть, что к нему не притрагивались очень давно. Даже, когда пару лет назад еле ощутимое тепло от проявившейся надписи обожгло грудь Скорпиуса и выбило почву из-под ног.
Всего несколько слов, просвечивающихся при поднесении к лампочке — до обидного кроткая парцелляция, так и не удосужившаяся прочтения. Потому что с него было достаточно. Он только начал оправляться и не мог позволить себе снова стать тем наивным мальчишкой и бежать сломя голову к затягивающему в пучину омуту по одному зову.
И сейчас Скорпиус смотрит на потускневшие, витиеватой нитью выведенные слова через точку. Адрес. Углекислый газ вырывается из лёгких горьким смешком, от которого глаза режет.
— Ты совсем не изменился, да?
Так глупо ждать ответа от несчастного листа бумаги. Он ответит, возможно, если подарить вопросу письменную форму, но эта история закончилась. И Скорпиус здесь, чтобы сделать с ним то же, что сделал когда-то с ним один человек в коридоре, ведущем в директорскую башню. Освободить.
Прощай.
Так тривиально и нужно.
Взмах палочки. И призрак, словно пропуская через себя невербальное заклинание, поднимает на Скорпиуса ясный взгляд и смиренно кивает.
А пергамент вспыхивает пламенем, окаймляющим одинокую строчку посередине, пока она полностью не поглощается очищающим огнём.
Вот и всё.
Когда Скорпиус открывает глаза, он стоит в комнате уже совершенно один.
***
У его мигрени алый цвет. Ещё коралловый, неоново-красный, вишнёвый, лиловый, малиновый. Его мигрень всех оттенков оставленных на бокалах отпечатков губ, которые с большим трудом отмываются.
На этот раз потрескавшийся след пунцовый.
Он заливает бокал холодной водой и оставляет отмокать в раковине. Закидывается обезболивающим, потому что уже знает, что приступ сам по себе не пройдет.
Через шторы пробивается неприятный дневной свет, и он задергивает их плотнее.
Джеймс ненавидит дневной свет.
В нём всё выглядит хуже — таким, каким является на самом деле. Полумрак сглаживает изъяны. Свет вытаскивает их на поверхность и кидает в лицо все убогие грани дефектов. От обшарпанных стен до скоплений пепла в трещинах столешницы. От пожирающей слив коррозии до подранной животными прошлых жильцов обивки. От царапин на ламинате до высохших бордовых пятен на потолке. Его маленькая квартира наполнена этими деталями, которые умело прячутся от глаз чужих в тени.