— В такую погоду? Она ведь может ухудшиться. Послушай, если бы Холм сразу отправился на поиски, то мы хотя бы знали, где она.
— Они оба могут о себе позаботиться. — Табита поплотнее запахнула плащ — Я не думаю, чтобы Крис нашел ее, если только она сама не захочет вернуться, в чем я сомневаюсь. Просто он должен что-то предпринять. И ему хочется некоторое время побыть от нас вдали. Скорбь Айат заставляет печалиться и Аринниана. Типичная итрианская черта — самому переносить первый прилив горя.
— О, Боже! Я все испортил, да?
Он маячил рядом с ней длинной тенью. Она протянула руку, нащупала его ладонь, и это вернуло ей ощущение близости.
— Еще раз говорю тебе: ты же не мог знать, — ответила Табита. — Во всяком случае хорошо, что она узнала все сейчас. Это лучше, чем быть в неизвестности еще долгие недели и месяцы и так и не узнать, как он погиб. Сейчас же она знает, что он герой и погиб после того, как одержал блистательную победу. — Она колебалась. — Кроме того, не ты же убил его! Это сделали наши же нападающие. Можно сказать, что это сделала сама война. Это было как удар молнии.
— Проклятая война, — сказал он с горечью в голосе. — Разве недостаточно мы еще натворили бед?
Она вспыхнула:
— Твой драгоценный Император мог бы окончить ее в любую минуту.
— Она и окончена, если не считать Авалона. Зачем продолжать все это? Вы заставите их разнести здесь все в щепочки.
— И показать всем остальным мирам, что на самом деле представляет из себя Империя! Это подорвало бы ее авторитет очень серьезно и надолго. — Гнев Табиты угас. — Ты же знаешь, мы делаем ставку на то, что они не чудовища, и на то, что умеют блюсти свои интересы. Давай не будем больше говорить об этом.
— Я готов! Табби, ты и Холм… я, конечно, имею в виду старого Холма, и еще несколько других старых людей и итриан, которым совершенно безразлично, сколько молодых умрет, расплачиваясь за их глупость, за их чванство…
— Прекрати, пожалуйста!
— Не могу! Вы разрабатываете какой-то новый безумный план, который, как вы считаете, позволит одной маленькой колонии одержать верх над всеми остальными мирами. Я вот что скажу: как бы долго это ни длилось, все окончится катастрофой. Потому что если битва продолжится, потери будут ужасны. Нет, я не могу безразлично наблюдать за тем, что вы делаете!
Она остановилась. Он тоже. Вглядываясь в темноту, она пыталась разглядеть выражение лица Рошфора.
— Не беспокойся, — сказала она. — Мы знаем, к чему вы клоните!
— Знаешь? Каков же твой план?
— Я не должна тебе этого говорить, дорогой!
— Конечно, — сказал Филипп с горечью, — но ты можешь позволить мне лежать ночами без сна, жить день за днем в страхе за тебя. Послушай, я многое знаю о войне. И о психологии Высшего императорского командования. Я могу тебе дать неплохой совет относительно того, как оно станет реагировать на ваши начинания.
Табита покачала головой. Она надеялась, что он не видит, с какой силой она закусила губу, как больно ей слушать его.
— Скажи мне, — настаивал он, — ну какой вред я смогу причинить? А может быть, вы не предлагаете ничего особенно безрассудного? Тогда я мог бы в этом убедиться…
Ей едва удалось заставить себя сказать:
— Прошу тебя, прошу тебя!
Он положил руки ей на плечи. Лунный свет падал на его глаза, превратив их в два черных озера.
„Я не могу ему лгать. Или могу? Но я ведь нарушаю присягу! Могу? Аринниан хотел, чтобы я ему кое-что сказала… Но я не испытываю тебя, Фил! Я выбираю меньшее зло, потому что ты не захотел бы, чтобы твоя женщина нарушила данное ею слово, ведь правда? Я дарю тебе то короткое счастье, которое могу, неправдой, что не может никак повлиять на твое поведение. Потом, когда ты узнаешь, я на коленях буду просить тебя о прощении.“
Она с трудом узнала свой голос:
— Мы можем тебе доверять?
— Относительно неиспользования против вас полученной информации? — Несколько секунд он молчал. Волны бились за его спиной. — Да!
— Ох, нет! — Она потянулась к нему. — Я не думала…
— Я даю тебе слово, моя милая!
„В этом случае, — подумала она. — Но нет, я не могла бы сказать ему правды прежде, чем не посоветовалась бы с Ариннианом, который, конечно же, сказал бы „нет“, а Фил, без сомнения, чувствовал бы себя несчастным из страха за мен“, и, что там ни говори, за своих друзей из флота, потому что честь не позволяла бы ему предупредить их.»