Трагический рейс: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Не теряя ни минуты, я кубарем скатываюсь к берегу и гребу изо всех сил. На борту все готово к быстрому отплытию. Пока я поднимаю паруса, Жозе остервенело торгуется с полицейским офицером, который реквизировал сампан, чтобы пожелать нам счастливого плавания и веселых развлечений в Котабару. Она закончила сделку, обменяв кусок мыла и пачку туалетной бумаги с рекламой «Люфтганзы» на корзину с тремя десятками яиц. Это показывает, что мы освоились с методами товарообмена, практикуемыми в этой стране, и Жозе даже получила в виде премии корзинку. Чтобы выдержать роль до конца, мы поднимаем якорь и ложимся курсом на север, в направлении на Котабару. Проходим остров Денаванг, очень живописный, окаймленный длинными золотистыми пляжами. Мы, безусловно, чувствовали бы себя здесь куда спокойнее, если бы лоции не ввели нас в заблуждение! А затем, скрывшись за этим островом, спокойно повернули к Макасару.

Этой ночью мы регулярно несем вахты, так как попадаем в лабиринт островков к югу от Лаута. Если верить лучшим из имеющихся у нас лоций, проходы здесь обозначены маяками. Но на деле эти маяки блистают главным образом своим отсутствием. И хотя мы прошли, чуть не касаясь предполагаемых огней на островах Двалдера и Бротерс, на всем архипелаге не было даже ни одной зажженной свечи.

9

Былая слава Макасара

Нас ожидает прыжок в 250 миль через Макасарский пролив; чтобы покрыть это расстояние, потребуется восемь дней. Погода как будто улучшилась: солнце сияет на небе весь день. Мы наслаждаемся этой переменой после непрерывных ливней к югу от Калимантана. Но обычное чередование шквалов и штилей до такой степени нас замучило, что мы дошли до горячки от нетерпения и с отчаянием отмечаем свое слабое продвижение. Делаем в среднем 30 миль в день, и то ценой постоянной бдительности и усердия, которые сделали бы честь экипажу яхты на крейсерских гонках. «Синга Бетина», я в этом уверен, может выдержать любой поединок с непогодой. Но это не яхта для слабого ветра. Впрочем, несмотря на наши нервы, которые истрепались больше, чем такелаж, переход обошелся без неприятностей. Южной части Макасарского пролива от природы отпущено больше, чем надо, подводных камней, рифов, островков, мелей, сильных ветров и течений, несущихся галопом от Калимантана к Сулавеси и обратно. Мы пересекаем очаровательные острова Лима: группу в пять великолепных коралловых атоллов, дающих классические представления о рае Южных морей, но, как говорит Жозе: «Любой индонезийский остров — это рай, пока к нему не пристанешь». Наш опыт с «раем» такого рода еще слишком свеж. Мы уже знаем, что в самой соблазнительной гавани, вероятно, приютился местный полицейский участок. Поэтому мы здесь не останавливаемся, хотя и не без сожаления. Большое каноэ с балансиром, первое судно такого рода, которое мы здесь встретили, отходит от главного острова и на протяжении двух часов следует за нами в 20 метрах с левого борта. Это довольно грациозное сооружение с длинным, тонким и высоким корпусом, резными деревянными частями в форме буквы S, которые связывают поплавки. У каноэ латинский парус, сшитый из широких разноцветных полос парусины, а на конце реи развеваются пестрые ленты. На борту находятся два молодых человека; один из них, разумеется, в форме. Они подают нам знак следовать за ними, но мы ограничиваемся вежливыми улыбками и отдаем шкоты, чтобы добиться от «Синга Бетины» максимальной скорости. На этот раз дует довольно свежий бриз, и мы уклоняемся от сильных водоворотов, кипящих вокруг черных рифов на краю кораллового плато. Каноэ, судя по всему, очень быстроходно, и, если бы ветер был немного слабее, оно могло бы без устали ходить вокруг нас. Но такая погода как раз по душе нашему бедору, и гонка не лишена спортивного интереса. Когда последний остров группы уходит за горизонт, каноэ отворачивает с нашего курса и как бы улетает назад, подобно огромному альбатросу с разноцветным оперением.

Бортовой журнал превращается в довольно запутанный каталог названий островов, тех, которые мы видели или должны были бы увидеть, если бы проскользнули ночью мимо, зачастую ближе, чем этого требовало спокойствие, но так и не обнаружив их низких, покрытых кустарником берегов. При ярком лунном свете мы слегка касаемся опасного рифа к югу от острова Марасенде. Затем появляются островки с самыми причудливыми названиями: Доангдоанган, Деваканг-Бесар, риф Банкаулуанг. Однажды вечером мы оставили этот риф позади, чтобы утром вновь его обнаружить, так как продрейфовали за ночь 10 миль в противоположном направлении и шли быстрее, чем под парусами по курсу. При умеренном шквале мы состязаемся с большим индонезийским тендером. Увлекательные гонки длятся шесть часов, на протяжении которых мы то выигрываем, то теряем первое место. Экипаж тендера явно испытывает такое же удовлетворение от этой забавы, как и мы. Они тоже не спешат уменьшить парусность, дожидаясь категорического протеста со стороны мачт. Они заканчивают соревнование, меняя курс, чтобы укрыться в Дажанг-Дажангане, в то время как мы, торжествуя, продолжаем путь к Макасару. Впрочем, напрасно, ветер почти тотчас стихает.

Когда показались высокие горы Сулавеси (низкий берег его еще скрыт за горизонтом), мы начинаем получать сигналы буя радиопеленгатора. Наше плавание теперь опирается на навигационные приборы; чтобы попасть в порт, надо отдаться течению. Мы находимся не более чем в 20 милях от Макасара, и работа с картой приобретает более важное значение, чем маневрирование. Мы заняты промером глубин с помощью имеющегося на «Синга Бетине» эхолота, а этот прибор сигнализирует только о глубинах менее 10 метров. Между тем весь этот район кишит рифами, атоллами, островками и другими препятствиями, о которых свидетельствуют маги-гидрографы.

Проводим ночь, плывя зигзагами в этом лабиринте при стихающем бризе. Вечером к нам подошла лодка с балансиром, на которой были четыре человека, причем один военный с ружьем и патронами. Военный взобрался на палубу и тотчас стал повсюду шарить. Когда он пытается взломать панель, запертую изнутри на задвижку, я посылаю его ко всем чертям и кричу, чтобы он угомонился. Дело в том, что мы еще далеко от территориальных вод, и этот нахал не имеет никакого права находиться на судне. Но в этой стране сопротивление любому военному считается тягчайшим преступлением, и весь экипаж каноэ с угрозой смотрит на меня, в то время как вторгшийся противник, сидя на рубке, изобразил на своем лице крайнюю обиду и возмущение. Он покинул наше судно, но не считал себя побежденным. Всю ночь и на следующее утро, по мере того как мы приближаемся к порту, каноэ сопровождает нас на расстоянии 50 метров. Эта слежка была для них скучнейшим занятием. Ведь при легком бризе их каноэ могло дойти до Макасара за три часа, тогда как «Синга Бетина» едва тащится, делая один узел. Но мы кажемся им столь подозрительными, что они не решаются оставить нас без надзора.

При легких ветрах управление судном обычно берет на себя Жозе. Она становится у руля на рассвете, чтобы нести долгую вахту. Мне этот проклятый штиль так измотал нервы, что я подхожу к штурвалу только при настоящем ветре. Жозе проявляет исключительное терпение, используя каждый порыв ветра, чтоб укорачивать расстояние, миля за милей. И берег все же приближается, хотя сам Макасар еще вне поля видимости. Утро приветствует нас поразительным зрелищем: сотни парусников покрывают все море, насколько хватает глаз. Некоторые пришвартовались к пучкам шестов, вбитых в дно, тогда как от земли на слегка надутых парусах в море уходят все новые и новые суда, гонимые утренним бризом. Еще ночью я слышал легкое движение на воде и видел две-три неясные тени, которые скользили вровень с фальшбортом. Никто не зажигал огней, и до меня доносился лишь слабый шепот, идущий с обширной маслянистой глади пролива.

Приближаемся к илистому эстуарию небольшой реки, выдающемуся в море в виде клюва, за которым видны волноломы порта. Как только задул бриз с моря, ветер стал противным. Прижатые на левых галсах к наветренному берегу, мы чувствовали себя очень неуютно, идя на скорости, достаточной лишь для того, чтобы управлять рулем, причем глубины быстро уменьшались. Жозе манипулирует рукояткой штурвала с такой осторожностью, как будто у нее в руках хирургический нож, а я читаю показания эхолота: «Четыре фута... четыре... три... два... два...» Кажется, это длится часами. Затем: «Три... четыре... пять... сажень... три...» Больше нет сигналов! Мы прошли отмель, но впритык! Порт Макасар расстилается перед нами. Великолепное зрелище: фронтоны старинных пакгаузов, как бы сошедшие с гравюр, иллюстрирующих «Путешествие в Суринам». Бастионы старой крепости озарены красным пламенем цветов жакаранды. Целая флотилия лодок вытащена на берег островка, служащего опорой для волнолома. Большое сторожевое судно пристает к нам, и в пять секунд наша палуба наводнена солдатами с таким вооружением, точно они собираются вести осаду Сталинграда. Один из них даже установил пулемет перед компасом. Армия, полиция и военно-морские силы прислали своих представителей, исключение было сделано только для авиации. Все они обвешаны гранатами и гремят по палубе грубыми башмаками, подбитыми гвоздями, переходя с одного конца судна на другой. А тем временем сторожевое судно, почти таких же размеров, как наш бедор, подобно тарану, наносит нам удары, и фальшборт начинает отрываться. Я близок к тому, чтобы потерять самообладание, которое еще у меня сохранилось после этого изматывающего перехода от Махаратуа, и начинаю выкрикивать все бранные слова, какие только знаю на индонезийском языке. Моя вспыльчивость, видимо, оказывает некоторое влияние на блюстителей порядка. Пытаюсь объяснить, что было бы куда полезнее подать нам буксирный конец, чтобы отвести на якорную стоянку. Они теряют уверенность, что дает нам возможность обрести некоторое спокойствие. Вскоре на хорошем ходу нас буксируют к берегу, мы швартуемся у пристани перед Управлением капитана порта. Это происходит значительно быстрее, чем мы рассчитывали. Итак, мы прошли 1650 миль от Сингапура, постарели на шесть недель, а наши нервы находятся на пределе.

Задолго до прихода голландцев Макасар уже был цветущим городом, «столицей пряностей», победоносно боровшейся с Тернате и Тидоре за господство на море, чтобы обеспечить себе контроль над богатствами архипелага. Но когда сегодня бродишь вдоль бездействующих причалов, растянувшихся на несколько километров, пустых складов и длинных улиц с пыльными лавками, на полках которых нет никаких товаров, кажется, что попал на кладбище, где реют бесплотные тени. Макасар превратился в огромный город-призрак. Даже шум и движение не свидетельствуют о жизни, а скорее напоминают кишение червей в разлагающемся трупе. Особенно остро это тоскливое чувство овладевает вами в портовой зоне, где бесцельно бродят солдаты и чиновники, которых гораздо больше, чем докеров и рабочих.

Немедленно после прибытия я стал наводить справки, где бы проверить мотор. Мне надо было обратиться к любому содержателю гаража, но капитан порта заверил, что механики военного флота с радостью сделают все, что нужно, и к тому же за умеренную плату. На следующий день пять парней взобрались к нам на борт во главе с самим главным механиком. Двое из них еще кое-что понимали в дизелях, а остальные прибыли лишь для пущего эффекта и ограничивались тем, что порой передавали ключ, а затем долго вытирали свои замасленные лапы о белые стенки кают-компании. Им потребовалась целая неделя, чтобы разобрать мотор, перечистить его части, сменить четыре поршневых кольца и вновь все собрать. Если бы у меня были соответствующие инструменты, то я сделал бы все сам за три дня и не испачкал бы всего судна. Но вот господин Рюрю, главный механик, предъявляет мне счет, в котором проставлены только итоги: 25 тысяч рупий. За эту цену я мог бы купить в Сингапуре два с половиной дизеля. Начинаю спорить довольно горячо и прежде всего требую, чтобы итог был разбит на статьи расходов. Эта непосильная работа доводит достопочтенного Рюрю до предельного изнурения. На протяжении двух дней он грызет карандаш, но нелегко обосновать такую сумму во всех деталях. Наконец ему удается это сделать, и я не знаю, чем больше восхищаться: его бесстыдством или наивностью. На каждого члена своей бригады он кладет по 500 рупий в день, самому себе скромно уделяет тысячу. Мне хорошо известно, что лучший механик в этом городе не может рассчитывать на больший заработок, чем 40 пиастров в день, и то, если он очень квалифицированный и ему сильно повезет. Поршневые кольца, судя по проставленной цене, должны быть из литого золота и усыпаны бриллиантами. В счет входило и питание каждого рабочего на протяжении целой недели, причем по таким ценам, которые позволили бы им быть клиентами в фешенебельном парижском ресторане «Максим». Три последние статьи составляли издержки на покупку кофе, сигарет и бананов, причем последних в таком количестве, что их хватило бы, чтобы накормить всех обезьян Сулавеси до скончания веков. Этот шедевр финансового гения я показал своему другу Джону Селамату (о нем я расскажу вам более пространно), и тот задохнулся от негодования. Больше, чем сам итог (хотя смета Селамата на такую работу не превысила бы 7 — 8 тысяч рупий, а он в этом деле собаку съел), его выводит из себя порочная дерзость последней статьи. Селамат воздевает руки к небу: «Но бананы предназначаются только для офицеров! Солдаты не имеют на них права! Во всей бригаде только господин Рюрю может их потребовать. Не давай себя обжулить!» Сообщение «бананы — только для офицеров» настолько меня обрадовало, что я снова обретаю вкус к жизни и торгуюсь как дьявол по каждому пункту, к чему обычно питаю глубокое отвращение. Наконец, мы сходимся на цене 14 тысяч рупий. Это в два раза больше того, что следовало бы заплатить. Мы расстаемся с Рюрю довольно холодно. Все-таки эти бананы мне переварить не удалось.

Но, как и у любого города на земном шаре, у Макасара есть свои хорошие стороны: хотя я несколько раз был на волоске от удара, пребывание в нем все же доставило мне удовольствие. Местные жители, когда они не пытались заживо содрать с нас шкуру, были благожелательны и любезны. Европейцев здесь осталась жалкая горстка, несколько монахинь, которых мы иногда видели на большом рынке, да старый доктор-голландец. Жители его квартала так любили доктора, что упросили остаться, когда его соотечественники уезжали после провозглашения независимости Индонезии. Разумеется, в этих условиях мы не могли остаться незамеченными, и повсюду при нашем появлении вдогонку неслись произносимые шепотом слова: «Келилинг дунья!» Эти труднопереводимые слова можно примерно передать «странствующие по свету». Мы даже удостоились чести дать интервью. Совсем юный журналист явился к нам с визитом. Бедняга, должно быть, делал первые шаги на своем поприще и не имел ни малейшего представления, о чем следует спрашивать. Чтобы дать ему возможность овладеть собой, я прибег к методу, хорошо известному психиатрам, то есть начал сам задавать ему вопросы о его образовании, работе, положении прессы в Индонезии, жизни на Сулавеси. Понемногу он начинает чувствовать себя увереннее и отвечает мне не так робко. Через час он расстается с нами, обстоятельно ответив на все мои вопросы, но оставаясь в полном неведении относительно нас. Это не помешало ему написать статью, прочтя которую мы пришли в восторг от силы его воображения. А мы-то и не знали, что нам довелось пережить такие увлекательные приключения. Впрочем, это гомеровское восприятие действительности вполне в духе Макасара.

Не знаю, как распространилась молва, что первоначально на борту «Синга Бетины» было пять человек, но трое уже умерли. Пока еще, правда, оставалось неясным, выбросили ли мы остальных за борт или просто съели. Когда меня снова и снова спрашивают: «Лима оранг судах мати?» («Пять человек уже умерли?»), я холодно отвечаю: «Не пять, а двадцать пять!» Это утверждение воспринимается на веру как изречение из Евангелия, и я чувствую, как соответственно моя репутация укрепляется.

Я вскользь упомянул о Джоне Селамате, но он заслуживает того, чтобы о нем рассказать подробнее. На следующий день после прибытия я, как обычно, вытащил наш мотороллер на берег и собрал его. Но не тут-то было! Мне не удалось его запустить. Дотащил своего верного боевого коня до ближайшей мастерской, в которой толпа китайцев трудилась над допотопными грузовиками и обветшавшими тракторами, и оставил там. Через два дня хозяин мастерской Джон разыскал меня и сообщил, что мотороллер разобран на части, но, увы, ничего сделать не удалось. Какая-то загадочная история произошла с мотором. Сломался подшипник в магнето маховика, а заменить эту деталь новой немыслимо. По правде говоря, я был к этому готов, но что меня буквально сразило — это отказ Джона от оплаты. Ведь он прочистил и собрал мотор, то есть проделал немалую работу. На мое предложение уплатить за этот труд он пожал плечами и сказал: «Но ведь я же не пустил мотороллер в ход!»

В любой стране такая честность сама по себе вызывает восхищение, но здесь она мне показалась невероятной. После того как Джон ушел, мы с Жозе обсудили проблему мотороллера. Совершенно очевидно, что нигде на земном шаре мы не сможем найти запасные части к этому маленькому мотору неизвестной марки и весьма преклонного возраста. Даже во Франции это, несомненно, было бы неразрешимой задачей. Мы решили, что таскать с собой дальше эту теперь бесполезную груду железного лома на нашем судне, где и без того так много хлама, было бы абсурдно. Итак, назавтра я пошел к Джону и сказал ему, что если он хочет, то может забрать себе мотороллер бесплатно, пусть только пришлет за ним человека и получит его с моим благословением в придачу. Это послужило началом крепкой дружбы, и Джон стал называть меня с тех пор «отцом», хотя мы с ним почти одного возраста, выражая тем самым свое глубочайшее почтение. Пока мы жили в Макасаре, он буквально лез из кожи, чтобы помогать нам во всем.

Джон Селамат — настоящий великан с усами пирата и эспаньолкой, как у Буффало Биля. Он то и дело разражается громовым хохотом. Джон заставил меня сильно перетрусить, посадив позади себя на огромный мотоцикл «харлей». Навесив на себя не меньше украшений, чем вождь племени сиу, он дал полный газ и помчался по запруженным людьми улицам, расточая приветствия при встрече со всеми своими знакомыми, то есть почти со всеми жителями Макасара. Под конец мы очутились в кабачке, где он угощал меня одной за другой стопками местного виски — смесью одеколона с денатуратом.

Из предосторожности члены рода Селамат объявили себя чистокровными индонезийцами. (Индонезийской была и фамилия, принятая, видимо, не так уж давно. Это не мешало Селаматам оставаться самыми настоящими китайцами, ничем не отличающимися от тех, которые живут между Шэньяном и Гуанчжоу.) Их большое семейство проживает в обширном доме, с массой пристроек позади мастерской. Здесь можно обнаружить колодец посреди жилой комнаты. Это означает, что двор был позднее покрыт крышей. В доме чувствуется заглушенная возня бесчисленных женщин, проказников-ребятишек и целой стаи плешивых собак, вымазавшихся в мазуте. По вечерам посреди гостиной воцаряются мотороллер и мотоцикл «харлей». Здесь ведут веселую, богемную жизнь, беспорядочную и вместе с тем патриархальную. За большим круглым столом, где мы в качестве гостей разделяли с хозяевами изысканные трапезы, рассаживаются ученики и мастера. А на стенах висят пожелтевшие фотографии бабушек и дедушек, снятых во время свадебных церемоний. Жозе была единственной женщиной, сидевшей за столом. Все остальные представительницы прекрасного пола сновали по комнатам, укачивая бесчисленных малюток и пичкая их на ходу приготовленным на пару рисом из огромных мисок. Патриарх этого семейства — старый, изысканно вежливый джентльмен и типичный конфуцианец — облачен в черную пижаму. Поприветствовав нас, он, как джин из лампы Аладдина, исчез в каком-то таинственном закоулке. Джон проявляет по отношению к главе семейства все признаки почтения и в свою очередь в качестве старшего брата почитается младшим братом Беном, тридцатилетним великаном. Бен ловит каждый взгляд и жест Джона. Это мальчик на побегушках, домашний раб и в то же время правая рука хозяина. Он добровольно подчиняется строгой иерархии семейного быта.

Мы бросили якорь в прекрасно защищенном бассейне для парусников — прямоугольнике, наполненном свинцовой водой. Здесь догнивает дюжина затонувших катеров и буксиров. Я не перестаю удивляться резкому контрасту между содержанием парусников и судов с механическими двигателями. Крупные парусники грузоподъемностью 150 тонн отличаются изумительной опрятностью. Они вооружены топселями, как кечи, обслуживаются экипажем в 15 — 20 человек и причаливают к набережной, где разгружают огромные бревна. Между тем суда с механическими двигателями, как государственные, так и частные, находятся в возмутительном состоянии. Они до такой степени заржавели, что должны пойти ко дну при первом же волнении; можно проткнуть пальцем их изъеденные и ставшие тонкими, как бумага, борта. Суда с механическим двигателем внушают отвращение своей грязью. Эти жалкие останки хронически перегружены, и не приходится удивляться тому, что они бесследно исчезают где-нибудь вдоль побережья. Происходит это так часто, что ни у кого не вызывает удивления. Зато большие парусные суда с их надраенной «до костей» палубой, сверкающим корпусом, причудливыми арабесками вокруг высокой круглой кормы представляют благородное зрелище. Когда по утрам после ночных ливней они поднимают для просушки свои паруса, невольно вспоминаешь о былом величии Макасара, царившего над Островами Пряностей. Мешки с перцем, гвоздикой и мускатным орехом наполняли в те времена трюмы таких же кораблей, направлявшихся к Паттани, Коромандельскому берегу, к далеким княжествам Чампа и Золотому Херсонесу...

Мы приобрели еще одного друга в лице старшего лоцмана Управления порта, говорящего не слишком правильно, но зато очень охотно по-английски. Он познакомил нас с семейным укладом индонезийцев, а Джон — с китайскими обычаями. Лоцман — спокойный, низкорослый, всегда улыбающийся человек. У него такая же маленькая пухленькая жена и два красивых мальчика, которых нельзя упрекнуть в невоспитанности. Все они христиане, и на Сулавеси в этом нет ничего необычного: половина наших знакомых исповедует ту же религию. В этой семье мы отпраздновали рождество. Хозяева раздобыли какое-то деревце, напоминавшее елку, и украсили его клочками шерсти, что должно было изображать хлопья снега. Разумеется, они плохо представляли себе, как выглядит заснеженная ель, но оказали нам очень радушный прием.

Небольшая ссадина, которую я нанес себе на Каримате, сильно воспалилась, и на левой ноге образовалась огромная лиловая язва. На протяжении месяца она становилась все более глубокой, а железы в паху распухли до того, что я уже не мог ступить на ногу и даже носить самые легкие сандалии из японской резины. Наш друг лоцман решил, что мне надо немедленно оказать помощь, и доставил в портовый лазарет. При виде полдюжины ржавых игл, лежавших на грязном столе, я решил, что настал мой последний час. Здоровенный веселый фельдшер согнул четыре-пять игл, прежде чем вонзить одну из них в мою ягодицу почти до упора. Так была введена в мой организм какая-то подозрительная грязная смесь, носившая название «пенициллин». Но, должно быть, у меня железное здоровье, так как я не только не скончался от общего заражения крови, заранее смирившись с таким исходом, но даже начал поправляться: железы опали, а язва постепенно затягивалась.

Предполагалось провести в Макасаре пять дней, но прошло уже три недели, а мы все еще не были готовы к выходу в море. Проверив мотор, я должен был осмотреть весь стоячий такелаж, который порядочно износился в штормах и еще больше в штилях. Мне хочется сменить два гика и две реи. Господин Рюрю предложил было свои услуги, но, раздосадованный моей придирчивостью при первом торге, порвал с нами всякие отношения.

Джон сказал, что знаком с мастером, который сможет изготовить нам все необходимое. Мы отдали также в починку паруса. Они превратились в тряпье, и их следовало бы полностью заменить. Но во всем Макасаре нет ни куска приличной нарусины, и нам приходится довольствоваться починкой того, что починить нельзя, положившись на милость провидения.

А пока мы бродим по многолюдным улицам, пьем подозрительный кофе в мрачных кабачках, где бедняки угощаются стаканом тепловатой воды и при нашем появлении приветствуют нас обычным возгласом: «Келилинг дунья!» Пополняем наши запасы продовольствия, забегая в лавчонки. Джон подарил нам большой мешок риса, и, чтобы сохранить его сухим на борту, мы изготовляем тару из брезента. В мешке Джона по меньшей мере 30 килограммов. Этого вполне достаточно, чтобы добраться до Молуккских островов и даже до Филиппин. (Но нам не довелось достичь Филиппин, а этот избыток риса, пожалуй, помог нам выжить.) Закупка продовольствия превращается в Макасаре в предприятие, полное неожиданностей, и зависит от удачи. Почти повсюду можно найти изысканные продукты, но самых обычных везде не хватает. Пополнение запасов мы заканчиваем закупкой советского яблочного компота и китайского варенья, а также двух бутылок голландской можжевеловой настойки, самого лучшего, а главное — самого дешевого алкогольного напитка, который можно здесь найти. В государственном магазине покупаем сахар и муку в количестве, озадачившем местных жителей, а в ресторане — керосин. Заполняем баки горючим и водой, и, хотя, по нашим представлениям, эти два жидких тела резко отличаются друг от друга, в дальнейшем на практике оказалось, что они состоят в довольно близком родстве.

Бегая по городу, мы встретились с новым персонажем, при виде которого наши сердца растаяли от умиления. Привязанная целью к ручке какой-то двери, стояла самая очаровательная маленькая обезьянка из всех, каких мне доводилось видеть (а я насмотрелся на них достаточно), и кротко взирала своими скромными глазками на уличную суету. Совсем молодая обезьянка с бурой, как у медведя, шерстью и невинными голубыми глазами. Как только Жозе наклонилась, обезьянка прыгнула к ней в руки и повисла на шее. Жозе сразу же была покорена, и я тоже. «О Анри, я хочу ее!» Еще бы! Хозяин обезьянки тут же устремился к нам, почуяв выгодную сделку.

— Четыреста рупий!

— Сто! — отвечаю я. В конечном счете сходимся на двухстах. Мы тотчас окрестили обезьянку Телемахом и под этим именем вписали в судовую роль в качестве матроса без специальности. Я определил обезьянку как «карликового орангутанга», и в самом деле, она представляет собой миниатюрную копию больших приматов Сулавеси. Нрав у Телемаха самый веселый. Он единственный из известных мне обезьян способен по-настоящему смеяться во все горло, хлопая себя при этом по ляжкам. Телемах обладает удивительным даром смеяться, когда мы обмениваемся шутками, даже если это делается с серьезным выражением на лице. Можно подумать, что он понимает каждое слово, улавливает каждое намерение. Это почти смущает нас. Мы без ума от Телемаха, и неприятности с ним возникают только тогда, когда Жозе принимается стряпать. По какой-то загадочной причине это почтенное занятие приводит Телемаха в ярость. Достаточно ему увидеть Жозе перед плиткой, как он начинает истошно вопить. Приходится лишь удивляться тому, что такой дикий вопль может испускать столь крошечное существо!

Как обычно, кажется, что «неотложные» работы никогда не будут доведены до благополучного конца. Но Джон отремонтировал генератор мотора и доставил его на борт, хотя, как известно, механики потеряли представление о законах Ома. Тот же неоценимый Джон продемонстрировал нам еще один из своих выдающихся талантов. Это произошло на следующую ночь после чудодейственной инъекции пенициллина. Было ли то отравление жидкостью, введенной в мой организм, или рецидивом малярии, которую я ношу в себе, не знаю, но только в тот день я свалился на койку, дрожа от озноба под кучей одеял, и находился в полузабытье. Тем временем свирепый шквал обрушился на Макасар и, мгновенно набирая силу, превратился в шторм. Хотя бассейн для парусников хорошо укрыт, волнение проникло и в него. Это подняло страшную толчею в тесной акватории, и большие кечи начали наскакивать один на другой. Мы пришвартовались к какому-то обломку кораблекрушения, чудом державшемуся на плаву. Вскоре наш фальшборт начал расщепляться на длинные полосы, ударяясь об этот железный котел, который раскачивался как маятник с амплитудой более метра. Между тем наши противоударные устройства были, мягко говоря, недостаточными. Настала ночь, и дождь низвергался с небес с такой силой, как будто господь бог решил возобновить постановку «Всемирного потопа». Жозе, отчаявшись вывести меня из коматозного состояния, спрыгнула на пристань и побежала вдоль пустых пакгаузов к мастерской Джона. Значительно позднее до меня донеслись невнятные крики и загадочные шумы. Казалось, что за опущенным занавесом демонстрируется какой-то фильм ужасов, слышится звукозапись из Шарантонского дома для душевнобольных: под непрерывный басовой аккомпанемент барабанящего дождя и раскатистого грома раздавались завывания и удары, затем что-то тяжелое плюхнулось в воду и Жозе разразилась проклятиями. Я не знал, чудится ли мне все это в бреду или до меня действительно доходят реальные звуки. Череп мой, казалось, вот-вот разлетится на части, а весь этот гам представлялся звуками адского оркестра, приветствующего мое прибытие в преисподнюю. Только на следующее утро Жозе рассказала мне о том, что произошло в действительности. Она не застала Джона дома, и лишь после длительных и бестолковых объяснений (ведь Жозе не знает ни одного слова по-малайски) жена нашего друга поняла, в чем дело, и отправилась на розыски мужа, стуча из двери в дверь, из одного кабачка в другой. Наконец Джон был обнаружен в одной китайской таверне, причем в более возбужденном состоянии, чем обычно, и под сильным хмельком. Но, пьяный или трезвый, механик был не из числа тех, кто оставляет товарища в беде. Джон вывел свой самый большой грузовик и втащил в него с помощью своего меньшого брата Бена самые огромные автопокрышки, какие нашлись у него под рукой. Затем, действуя в стиле налетчиков, он выжал до отказа акселератор и помчался по извилистым темным улицам сквозь сплошную водную завесу дождя, в то время как Бен и Жозе хватались за что попало, чтобы не разбиться. Когда они достигли причала, начались осложнения. Прикрепить шины весом до 50 килограммов к двум беснующимся корпусам — это не детская забава. Но Джон, которого прогулка не охладила, бросался во все стороны, не обращая внимания на Жозе, умолявшую его быть осторожнее. Он не желает слушать ее увещаний и твердит по-английски: «Не волнуйтесь, я около вас». Неожиданное виляние судна сбрасывает его за борт вместе с покрышкой диаметром полтора метра в качестве погребального венка.

Жозе в полной панике. Механик исчез в темноте, провалился между двумя корпусами, сталкивающимися по прихоти волн. Он, несомненно, будет раздавлен толчеей, как только вынырнет на поверхность. Жозе орет, чтобы Джон отплыл в сторону и быстрее направился к пристани, но с упорством пьяного он стремится вновь втиснуться между судами, крича по-английски: «Не беспокойтесь, миссис Анри, я здесь с моим братом Беном, и мы все установим как надо ради вас». Это продолжается до тех пор, пока Жозе вместе с братом Беном хватают его за загривок и, как это ни покажется невероятным людям, разбирающимся в направлениях сил, втаскивают на палубу. Даже спустя 12 часов Жозе, рассказывая об этом, чуть не плачет от пережитого страха и нервного потрясения.

На второй день рождества прибыло рангоутное дерево, при виде которого я чуть не погиб от закупорки сосудов. Да, такое дерево наверняка не сломается! Оно подошло бы для трехмачтового судна, которому предстояло не меньше 100 раз обогнуть мыс Горн. Четыре человека, пошатываясь от тяжести, подняли одно бревно на борт, причем самое маленькое — фок-рею! Даже Джон, не будучи мореходом, смотрит на них обалдевшими глазами. Чтобы его успокоить, я один занимаюсь оснасткой и поднимаю паруса, наложив предварительно для надежности несколько дополнительных талей. Починенные паруса похожи на лоскутное одеяло. Ничего, так они выглядят забавнее! Я демонстрирую полное самообладание, но по горло сыт Макасаром и готов уйти отсюда вплавь, лишь бы не задержаться еще на неделю. Между тем я сознаю (и Жозе об этом догадывается), что если мне еще как-то удается маневрировать на спокойной якорной стоянке, то в открытом море придется туго.

Делаем последние закупки: набиваем две толстые бамбуковые трубки длиной по 60 сантиметров и шириной в 15 хорошим и крепким индонезийским табаком, единственным, который я способен курить за неимением французского перло. К тому же у него есть еще одно преимущество: он баснословно дешев. Мы ужинаем у Джона в последний раз, а на следующее утро он провожает нас, захватив в качестве прощального подарка большую корзину, наполненную бутылками с пивом и тремя великолепными тортами, испеченными его матерью. Другой наш друг, лоцман Танджкудунг, преподнес нам несколько бутылок чудесного фруктового сока, благоухающее творение его жены. Всем нам было грустно расставаться. Но Вселенная подает нам знак. Мотор мощно рычит, мы отдаем швартовы и салютуем флагом, огибая причал Управления порта. Даже господин Рюрю перестает на нас дуться и кричит что-то ободряющее. Макасар отпускает нас на Амбон (Молуккские острова), и мы отправляемся в путь, подгоняемые свежим западным бризом. Запись в судовом журнале гласит: «Мы должны быть на Амбоне 10 января, на Тернате 20-го, на Замбоанге 5 февраля и в Маниле 1 марта». О святая наивность!