Трагический рейс: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С первыми проблесками зари мы вновь суем свой нос в речную «дверь», как докучливый проситель, которого не остановит грубый прием. Прилив стал выше, и игривый лот сообщает о четырехфутовых глубинах там, где мы вчера сели на мель. Спокойно проходим бар. Какой-то маленький бедор летит нам навстречу, выйдя из эстуария при попутном ветре и течении на скорости галопирующей лошади. Его команда окликает нас и советует прижиматься к берегу, где глубины больше. Справа от нас, на дюнах, раскинулся большой рыбацкий поселок: хижины, покрытые пальмовыми листьями, белое здание таможни, над которой развевается флаг Малайзии, и три-четыре больших кеча, севиих на мель. Их палубы загружены стволами тикового дерева. Парусники ждут большой воды прилива, который поднимет их, чтобы продолжить путь.

Река очень широка. Она упорно катит массу своих охряных вод, порой возмущаемых сильными водоворотами. Берега окаймлены манграми, над которыми господствуют другие деревья. Некоторые из них вздымают свои гладкие розовые и серые стволы более чем на 30 метров. Огромные птицы тяжело взлетают и исчезают в кронах, где происходит незримый шабаш: свист, визг, воркование — целый лесной оркестр, заглушаемый пронзительными криками обезьян. Четверорукие появляются перед нами неожиданно, перескакивая с ветки на ветку. Гиббоны приветствуют зарю своим унылым гимном. Местами джунгли отступают, и прогалины кажутся колодцами. Вот появляются ненадежная пристань, несколько причаленных к ней пирог, две-три соломенные хижины на сваях, начало тропинки, уводящей в заросли. Голые коричневые ребятишки и маленькие черные свиньи приветствуют нас одинаково нестройными криками. Кое-где видны признаки цивилизации: крошечная плантация кокосовых пальм несколько потеснила джунгли, над кампонгом возвышается мечеть — смешная и в то же время трогательная имитация творений арабских зодчих с куполом из жести, без которого она могла бы обойтись.

Но мечеть приобретает свой местный колорит благодаря деревянному тамбуру, длиной несколько метров, присоединенному к паперти. Наш путь несколько раз пересекали вереницы шаланд, это очень помогло нам найти фарватер. Песчаные отмели, обнажившись, загромождают середину реки. Фарватер извивается среди крошечных островков, рощиц каких-то черных деревьев, прозябающих в затхлой тине между гниющими стволами. Гигантские орхидеи кажутся бледными и бесцветными по сравнению со сверкающими крыльями порхающих над ними бабочек. Путь как бы обставлен вехами, впрочем для тех, кто знает эти места. Здесь, разумеется, нет такой изощренной обстановки фарватера, как на побережье. Шест, воткнутый в воду, линялая тряпка, висящая на ветке, — вот сигналы, которые мы должны принять к сведению и руководству. Но они скорее озадачивают нас. За неимением лучшего решаюсь последовать за каким-то маленьким баркасом, направляющимся к Пекану. Роковая тактическая ошибка: рулевому баркаса не знакомы наши проблемы осадки, он срезает путь над необозначенными мелями, а «Синга Бетина» начинает медленно терять ход и без толчков, так, что мы почти не успеваем отдать себе отчет в случившемся, оказывается на илистой мели, мягкой как перина. Я тотчас пробую отступить, но ни черта не получается! Мы засели, и засели крепко!

Начался отлив, и нам ничего другого не остается, как ждать нового прилива, чтобы завтра утром с божьей помощью оказаться на плаву. Никакая опасность нам не угрожает. Но вдруг на борту возникает мятеж. Жозе убеждена, что я умышленно сел на мель, и ядовито спрашивает, не лучше ли купить пару велосипедов и вернуться на них домой. Разозлившись, я предлагаю ей взять на себя прерогативы капитана. Честно говоря, я не имею ничего против этого вынужденного отдыха. Мы плаваем вокруг судна; я подкрашиваю корпус, пострадавший от ласк слишком близко подплывавших сампанов, которые принадлежали нашим восторженным поклонникам. Жозе в это время готовит еду и не беснуется из-за того, что плита валится на бок. Мы находимся совсем близко от покрытого джунглями острова. Но на подступах к нему такой вязкий ил, что боязно даже встать на дно ногами. Весь день мы не видим ни одной живой души. Река течет сплошной глыбой, золотистая, безмолвная, поразительно умиротворенная.

Наступает ночь. За черной дугой джунглей Пекан окрашивает бархатистое небо розоватыми отблесками. Я поднимаю штормовой фонарь на длинный штаг кливера, чтобы обозначить свою якорную стоянку, как вдруг Жозе подзывает меня: «Пойди сюда, посмотри, что это такое?» Вдоль борта, в воде, такой черной, что она кажется твердой, тысячи светящихся шариков дрейфуют к морю. Размером с мячик для настольного тенниса, они излучают электрические голубые вспышки. «Синга Бетина» как бы рассекает Млечный Путь, усеянный астероидами, выточенными из сапфиров. Долго стоим, склонившись над бортом, и любуемся этим зрелищем, одним из самых фантастических, какие мне когда-либо доводилось созерцать! Когда спустя три часа мы отправляемся спать, мириады этих лазурных фонариков все еще бегут к низовью, как немая толпа упавших с неба призрачных звезд, поспешающих на роковое свидание.

В четыре часа утра, как только приближающийся рассвет начинает белить небо над густыми кронами леса, мы уже на плаву и начинаем свой путь. Чтобы добраться до Пекана, мачты буквально приходится протаскивать между ветвями, так узок канал, который позволяет пройти туда при пятифутовой осадке нашего судна, и к тому же он прижат к крутому берегу. Между тем справа раскинулась широкая река, искушая нас отойти от берега. Но это искушение лукавого беса, которому мы уже научились не доверять. Достигли свайной пристани как раз вовремя: спустя полчаса «Синга Бетина» легла на дно. Чтобы поддержать престиж и обеспечить остойчивость судна я переношу на пристань один бакштаг, к великому удивлению экипажа бедора, нагруженного мешками с солью и постыдно увязшего в иле. Они никогда не слышали о таком классическом маневре.

В 60 милях от устья Паханга лежит большой остров Тиоман, где я твердо решил ненадолго остановиться на манер Летучего Голландца, даже если это отнимет остаток моих сил. Мыс сегодня как будто несколько восточнее от нас, чем обычно, ветер сегодня не совсем встречный, и с полными парусами мы идем хорошим ходом. В самом деле, после отплытия из Кузла-Тренгану это первый день, когда мы идем на всех парусах; до этого нам приходилось прибегать к мотору чаще, чем хотелось. Наконец мы отдаем честь парусам, делая по шести узлов при свежем бризе и усиливающемся волнении. Ночью нас уже отделяет от цели менее 10 миль и меня охватывает беспокойство при виде маяка, о котором нет упоминаний ни на карте, ни в лоциях. Тот факт, что эти почтенные документы несколько устарели, меня в данном случае не беспокоит. Но зачем здесь вообще понадобился маяк? Однако по мере приближения обнаруживается, что он торчит на скалистом островке, который иначе трудно было бы заметить. Маяк поставлен уже после издания моей доброй карты, ведь она печаталась в 1947 году и уточнялась в последний раз еще при Эдуарде VI.

Во второй половине дня мы прошли, не заметив их, над обломками «Рипалса» и «Риноуна» — двух крейсеров, потопленных в этом месте во время войны японскими самолетами-торпедоносцами. Глубина здесь не так уж велика, и недавно водолазы британского военно-морского флота, спустившись на дно, распознавали корпуса, пролежавшие на боку более 20 лет.

После того как минуешь маяк, в пределах видимости нет никаких предметов, но над морем уже разносится пьянящее благоухание жасмина, полумерии, диких лилий. Значит, земля близко! Мы идем по ветру, посылаемому нам высокими горами острова, защищенные от дыхания муссона, на гладком, как металл, темном море, и я рассказываю Жозе баснословную историю Марии I, короля народа мои. Его могила — главная и единственная достопримечательность острова Тиоман.

К концу XIX века некий француз, искатель приключений, высадился в Индокитае. Он объездил полуфеодальные княжества, над которыми французские власти осуществляли теоретический контроль. Это была эпоха «белых раджей Борнео», бредовых королевств Южной Америки и нелепых империй, насаждавшихся в Мавритании. Любой проходимец, если он был в состоянии купить несколько ящиков ружей, заказать художнику знамя и говорить о себе от первого лица множественного числа, мог претендовать на корону в пределах одного из белых пятен, тогда еще так живописно украшавших карты. И новый государь появлялся на международной сцене, если это не вызывало слишком сильного возмущения в министерствах иностранных дел старушки Европы. Так случилось и в этот раз, поскольку мои были малоизвестным племенем аннамских плоскогорий. Мария I был авантюристом, располагавшим средствами, чтобы претворить свои честолюбивые мечты в действительность. Он набрал солдат для личной гвардии, вооружил их и царствовал, не встречая сопротивления в этой дикой местности, простирающейся от Бан-Ме-Туон до Плейку. Новоиспеченный монарх был достаточно тонким политиком, чтобы заручиться поддержкой церкви, и под его строгим надзором обращение в христианство шло полным ходом. Но сайгонские власти забеспокоились. Они не желали мириться с таким шутовством в самом сердце молодой колонии. К тому же вооруженная интервенция была невозможной, даже если пренебречь тем, что этот нелепый государь прибрал к своим рукам миссионеров. А церковь — это такая сила, которую нельзя было игнорировать даже при либеральном президенте в 15 тысячах километров от колонии! Итак, предстояла война на истощение при помощи бойкота, война без единого выстрела до той поры, пока не иссякнут средства в сокровищнице Марии I. Нет денег — нет швейцарской гвардии и солдат мои. Лишенные жалованья, храбрые воины мои сбросят в кустах свою блестящую форму и возвратятся в родные хижины. Французская армия наступала, не нанося ударов, и Марии I, покинутому своими подданными, ничего другого не оставалось, как спасаться бегством. Он — государь в изгнании и ищет, где бы преклонить голову. Позднее его обнаруживают при дворе князя Паханга, который вначале оказал ему радушный прием, как попавшему в беду брату. Но спустя некоторое время князь, видимо, изменил свое отношение к беглецу. Опасался ли он, что в лишившейся короны голове таится слишком страстная жажда власти и зреют планы узурпировать власть своего хозяина? Можно представить себе интриги, клевету и зависть, процветавшие при этих маленьких дворах восточных деспотов, где примитивный макиавеллизм был движущей пружиной всей политики. Несчастный Мария снова стал изгнанником: его бывший друг милостиво разрешил ему управлять своими страстями, а заодно несколькими гектарами джунглей и несколькими десятками рыбаков, то есть всей территорией и населением острова Тиоман.

Там он прожил-долгие годы с подругой американкой, которая в молодости была, видимо, похищена этой незаурядной личностью. Мария I скончался уже в эпоху чарльетона и покоится в своей одинокой гробнице, среди одуряющего аромата джунглей, вдали от родины. Но молодая американка, став теперь дамой весьма почтенного возраста, по-прежнему опекает смехотворное королевство своего супруга, превратившись в почти забытый пережиток тех дней, когда людей обуревали честолюбивые мечты и они сбывались.

На Тиомане мы проводим двое суток в радостной безмятежности, став на якорь в 100 метрах от берега. Прелестная бухточка укрылась за горами. Их вершины вздымаются на высоту более 1000 метров, а по изборожденным склонам взбегают вверх джунгли. Более великолепной декорации мы нигде не видывали. Что за удовольствие плавать в этих прозрачных как хрусталь водах и любоваться играющими вокруг нас дельфинами. Лесные тропинки окантованы чудесными цветами. С сожалением мы снимаемся с якоря, размышляя о том, что многие свергнутые монархи испытали более горькое изгнание и спят последним сном в более суровых условиях.

От острова Тиоман берем курс на Мерсинг, наш любимый малайзийский порт. Далее держимся как можно ближе к берегу. Но благородные ландшафты диких гор, которые простирались от Куала-Тренгану до Куантана, сменяются однообразными низменностями, окаймленными нездоровыми и заболоченными мангровыми лесами. После полудня бросаем якорь в южной части обширной бухты Джасон, около устья реки Седили-Кечил. Мы не сделаем попытки подняться вверх по этой реке. Она уж слишком «кечил», то есть маленькая, и мы не найдем здесь пятифутовых глубин, необходимых для «Синга Бетины». Обнаруживаем крошечный кампонг под купой деревьев в миле от нас, но не высаживаемся на берег.

Бухта Джасон отличается тем, что метеорологи называют «микроклиматом». А это означает, что там стоит своя специфическая погода, вне зависимости от климатических условий, господствующих в районе. Микроклимат Джасона можно охарактеризовать одним словом: ужасный. На протяжении двух лет дважды в неделю я пролетал над этим местом. В общей сложности я побывал там более 200 раз и непременно встречался со свирепыми грозами. Самолет бросало из стороны в сторону, он метался, как взбесившийся мустанг, град бил в парприз, молнии скрещивались как шпаги. Казалось, что архангел Гавриил, фехтуя, делает мулине у ворот рая. Как раз на этом месте с коварством, свойственным подобным учреждениям, Управление гражданской авиации Сингапура заканчивает свои сводки о состоянии погоды, поставив точку среди скопления кучевых облаков. Поэтому я с величайшей осторожностью пересекал бухту на парусах, проходя к северу от рифов, которые гидрографы адмиралтейства с тонким юмором называют «Харибдой» (слава богу, Сцилла находится на южной оконечности!). Но, к моему величайшему изумлению, в бухте чудесная погода и она держится на протяжении всей ночи. На следующее утро, готовясь к отплытию, поздравляем друг друга с тем, что все так удачно обошлось. О святая простота!

Стоило мне только запустить мотор, как обнаружилось, что аккумулятор не даст нам ни одного вольта. Причина «забастовки» выяснилась: генератор не заряжает его и после пяти-шести запусков (стартер нашего дизеля поглощает достаточно ампер, чтобы расплавить предохранители атомной станции) аккумулятор истощается. Поскольку мы не в состоянии исправить это повреждение до Сингапура, единственный выход — периодическая зарядка аккумулятора на суше. Итак, крепко стоя на якоре, мы спускаем на воду сампан и на двух талях опускаем в него этот чудовищный аккумулятор, с замиранием сердца думая о том, что за малейшую ошибку в маневрировании мы расплатимся великолепной дырой в борту сампана и 40-килограммовый аккумулятор окажется на глубине 10 метров. Взяв с Жозе слово, что она будет разумной во время моего отсутствия, гребу к берегу. Деревушка с красивым названием Кампонг-Лаут (Морская деревня) состоит из нескольких свайных хижин и полицейского участка. «Нет, — говорят мне, — здесь нельзя зарядить аккумулятор: Попробуйте на противоположном берегу бухты, в Танджунг-Румбау, на реке Седили-Бесар, где имеются консервные фабрики». Полицейские преисполнены доброжелательства, а может быть, просто погибают от скуки. Как бы то ни было, они выводят свой маленький автобус, сажают меня в него вместе с аккумулятором и, огибая берег, везут почти за 30 километров в Танджунг-Румбау. Увы, и там нет возможности зарядить аккумулятор, но управляющий одной из двух маленьких фабрик предлагает мне отвезти его в поселок Кота-Тинги, находящийся по меньшей мере в 60 километрах от моря, и забрать на завтра. Мне не остается ничего другого, как поблагодарить и вернуться в Кампонг-Лаут с моими друзьями полицейскими.

Естественно, все это заняло немало времени. Опасаясь, что Жозе начнет беспокоиться, если я не возвращусь как можно скорее, тяну сампан через илистую отмель, где я его оставил, и замечаю над мангровыми зарослями чернющую тучу, быстро надвигающуюся на север. Как видно, микроклимат бухты Джасон после самовольной отлучки вновь приступил к исполнению своих обязанностей. Голос благоразумия подсказывает мне, что следует немного выждать, но у меня дурная привычка не слушаться его советов, хотя я способен внимать им не хуже других. «Синга Бетина» находится едва в одной миле от меня, и при некотором везении я попаду на борт до того, как начнется заваруха.

Но оптимизм когда-нибудь меня погубит. Едва я покрыл половину пути, как настоящий водопад обрушивается па меня сверху и хлещет не хуже гальки. «Синга Бетина» полностью исчезает из виду, хотя расстояние до нее не превышает 500 метров. Завывая, как тысяча проклятых душ, шквал гнет деревья. Поверхность бухты, за секунду до того гладкая как зеркало, буквально закипает. Дождь и брызги несутся по ветру почти горизонтально и ослепляют меня. Согнувшись вдвое над веслом в этой жестокой толчее, я пытаюсь держать нос сампана прямо.

Ветер повернул на запад; замираю от ужаса при мысли, что течение снесет меня назад и я проскочу за несколько сот миль не только от рифов «Сциллы», но и от островов Анамба, ближайшей из возможных стоянок. Видимость сокращается до менее 20 метров. Огромные капли дождя хлещут меня, как градины. Я чувствую себя почти покойником, но, все-таки надеясь, что направление ветра не изменится мгновенно, продолжаю неистово грести, сохраняя два румба на левый борт, чтобы компенсировать дрейф. Мне потребовалось полчаса, чтобы преодолеть последние 300 метров, и вот наконец за серой стеной дождя я различаю прямо по ветру в 20 метрах белеющий силуэт призрачного корпуса «Синга Бетины». Но я совершенно выбился из сил, почти не способен двинуть веслом и изрядно перепуган. Мобилизую остатки энергии, чтобы покрыть остающиеся 20 метров, и теряю почву под ногами после каждого удара весла. Жозе, еще более промокшая, чем я, наклоняется над кормой, готовясь бросить мне конец. Думается, что у меня уже нет сил схватить его так, чтобы не опрокинуться. Достигнув судна, как мне показалось, через 100 лет, я схватился за задний бакштаг, задал фалинь сампана на кнехт и рухнул на дно трюма.

Через полчаса ливень прекратился. Он был настоящим чемпионом даже для бухты Джасон. Завтракаем при последних каплях дождя, падающего из низких туч. Затем созываем совет, чтобы обсудить, какие меры надлежит принять. Решаем идти через бухту до устья Седили-Бесара и, если это удастся, подняться по реке до Танджунг-Румбау. Там в хорошем укрытии, располагающем лучшими ресурсами, чем Кампонг-Лаут, нам будет спокойней ожидать, пока перезарядят аккумулятор.

Поднимаем паруса и из предосторожности берем один ряд рифов (или, скорее, один бамбук). Впервые, поскольку мы держим курс на север, ощущаем радость плавания при полных парусах. За час мы прошли пять миль до входа в Седили-Бесар. Река как будто достаточно широка, и мы спокойно входим в нее. Довольно занятно пробираться среди отмелей песчаных банок и менее безобидных скал, верхушки которых торчат из воды. Думаю, что фарватер должен находиться у правого берега, то есть того, который оказывается с левого борта, если подниматься вверх по течению. Мы почти касаемся пальм, склонившихся над потоком, и подбираем шкоты, чтобы паруса хорошо наполнялись ветром. Вдруг у нас замирают сердца: совсем рядом на обоих берегах стоят огромные мачты, подвешенные к ним провода пересекают реку в виде дуги, изгиб которой совсем не кажется нам привлекательным! Мы так близко от мачт, что любой маневр исключается: нельзя было бы держаться к ветру, даже при достаточной ширине фарватера, а он отнюдь не широк. Несущее нас течение и ветер на три румба сзади потребовали бы слишком много времени на этот маневр. Остается только как можно ближе прижаться к берегу в том месте, где провода проходят выше, и надеяться, что все обойдется благополучно. Наша жизнь зависит от счастливого случая, но будет ли судьба к нам милостива?!.

Фок-мачта прошла под самым низким проводом, но до него, кажется, оставалось лишь несколько сантиметров. Теперь очередь грот-мачты... Это кажется немыслимым, но и она проходит! Да, проходит! Однако конец реи, возвышающейся над мачтой приблизительно на метр, зацепился. Мы переживаем страшный момент, ожидая, что нас поразит гнев людской, если не господний. Но стальной провод скользит вдоль наклонной реи, удлиняется и, издав чарующий музыкальный звук, перепрыгивает через верхний угол паруса и высвобождается. Нам казалось, что прошла вечность, но пролетело всего несколько секунд, так как мы продолжали идти очень быстро. Подними я большой парус до отказа, вместо того чтобы взять риф (а это было сделано скорее из-за лени, чем по навигационным соображениям), что-нибудь не выдержало бы: либо провод, либо рея. Трудно сказать, что именно, но нам, безусловно, повезло!

Через несколько минут, все еще не избавившись от дрожи, мы швартуемся у мола между двумя консервными фабриками. Протискиваемся среди рыболовецких судов, столь многочисленных, что воды не видно. Мы тотчас стали как бы главным зданием в этом своеобразном плавучем городке. Танджунг-Румбау до странности напоминает типичный поселок на Дальнем Западе США. Одна-единственная улица, довольно широкая и длинная, несколько покрытых пылью деревьев, пыльные смерчи на углах у китайских лавок, которые умудряются прижиться даже здесь. Фронтоны из плохо обтесанных досок делают их похожими на лавчонки из фильма Джона Форда[8]. Не хватает только шерифа, чтобы почувствовать себя в сердце штата Айдахо.

Через два дня мы забираем наш заслуженный аккумулятор и начинаем спускаться по реке. Я дождался отлива, и сампан проходит под проводами, не задевая их. Мы почувствовали легкое разочарование, когда узнали, что имели дело не с линией высокого напряжения, а всего-навсего с обычной провинциальной линией телефонной связи, то есть не подвергались никакой опасности. Но пережитого нами страха это не перечеркивало! Мне очень досадно, что мы не можем подняться выше по реке Седили-Бесар.

Когда-то я читал, что на этих крутых берегах медленно погружались в небытие города-призраки, затерявшиеся в джунглях. Они возникли во время «каучуковой лихорадки» и обезлюдели в период японской оккупации. Мне рассказывали о старицах этой реки, кишмя кишевших крокодилами, и другие истории, будившие мечты заняться исследованием этих мрачных водотоков. Их излучины ведут далеко в горы, где залегает оловянная руда. Но мы уже так сильно опаздываем, нарушая свое расписание, что дальнейшая задержка недопустима.

Думается, мне было 15 лет, когда я с восторгом открыл для себя Джозефа Конрада. Многие годы я уносился в мечтах в этот мир, который созерцаю теперь «не смутно, как в зеркале, а лицом к лицу».

Вот они, те декорации, в которых разыгрывались трагедни Джозефа Конрада. Именно такими я представлял себе эти места: скрытые подступы к реке, на которой Том Лингард создал свою жалкую империю, где Альмайер воплотил в жизнь скромные и в то же время величавые проекты, куда удалился лорд Джим навстречу роковому одиночеству. Наконец я попал в эти места! Вот река, если не та же самая, то, во всяком случае, ее сестра-близнец, ибо все эти реки похожи друг на друга. Они вытекают из вечности и впадают в нее, неся в своих водах деревья, вырванные с корнем и расцвеченные орхидеями, как поднявшие флаги корабли. Вот это кампонги, где на пляжах купаются женщины в саронгах и, выйдя на берег, отжимают свои черные волосы изящным движением, напоминающим о таитянских полотнах Гогена. Торговые шхуны пришвартовались к казуаринам, их матросы, похожие на пиратов, стоят на палубах под полосатыми тентами, и это не выдумка романиста, а реальный мир, который сохранился до наших дней!

Мне становится грустно. Сколько времени еще пройдет, пока распустятся нити, из которых создана ткань декораций, украсивших мои страстные, исступленные грезы. Сегодня еще они в моей полной власти. Я наслаждаюсь ими, впитываю их в себя всеми фибрами души, но чувствую, как они ускользают от меня, как сужается этот мир мечты. С какой неистовой силой хотел бы я зажать этот мир отроческих грез в своем кулаке. Сегодня я еще живу в своей былой мечте: плыву по такой реке, какую я себе представлял когда-то: вода цвета светлой охры, черные джунгли на берегах, на небе рваные облака. Особый мир — живой, молчаливый, недоступный...

Ночь упала на землю, когда мы достигли острова Лима к юго-востоку от Джохор-Бару. Южно-Китайское море осталось позади, мы поворачиваем, чтобы войти в Сингапурский пролив. Я твердо решил пройти это проклятое место до наступления темноты и успел вовремя! В этих водах целая плантация крошечных скалистых островков, подводных скал, почти не различимых в сумерках, и узкий фарватер. В 20 милях от Сингапура меня поверг в изумление маяк с мощным красным огнем. Я не могу его опознать, и он не фигурирует ни в каких документах. Но мы уже не в водах острова Тиоман. Этот сектор я знаю как свои пять пальцев, ориентируюсь в нем и днем и ночью и твердо уверен, что никакого маяка здесь не может быть. Это так же немыслимо, как муравей ростом 18 метров. Тем не менее это единственный ориентир, который мы увидели по прошествии долгого времени. Только миновав отмели Джохор-Бару, я понял, что мы имеем дело с очень мощной световой рекламой на высотном здании, которая посрамила все не слишком надежные, хотя и добропорядочные навигационные огни.

В полночь мы бросили якорь в старом вонючем бассейне Калланг, рядом с бывшим аэродромом, превращенным в парк. Шум огромного города и вспышки петард, без которых немыслима китайская культура, угасают. Я горячо пожимаю руку своей помощнице капитана, благодаря ее за превосходную, самоотверженную службу, и мы смакуем маленький непредусмотренный распорядком дня пунш, прежде чем отойти ко сну. Первая часть плавания прошла хорошо. Нам потребовалось две недели, чтобы покрыть 385 миль. В другом месте это могло бы считаться средней скоростью, но зато мы испытали неизмеримо больше приключений.

3

Сингапур

[8] Дж. Форд — известный американский кинорежиссер, постановщик фильмов из жизни Дальнего Запада. — Прим. перев.