В ее ушах ревела кровь. Она почувствовала, как его губы оторвались от ее губ и скользнули по подбородку к ее ключице, обжигая ее. Она не могла думать, не могла говорить – ее голова кружилась, ее мир кружился, и ей в эту минуту хотелось одного – продолжать кружиться и всегда чувствовать себя так, как сейчас, когда она утратила контроль над собой.
Четыре года назад они были юными, невинными и добрыми. Тогда их любовь была нежной – чем-то таким, что следовало беречь; она была простой, проще, чем жизнь. Теперь же они были жестоки; они прижимались друг к другу, от них обоих исходил дурманящий запах борделя, в котором они скрывались, и захмелели они не только от дешевой текилы. Их сжигало желание, оно управляло всем, что они творили. Джульетта рвала пуговицы на рубашке Ромы, срывала ее, ощущала под своими ладонями шрамы на его спине, оставшиеся от старых ран.
– Объяви перемирие, – прошептала Джульетта, касаясь губами его губ. Им надо было остановиться. Она не могла остановиться. – Ты мучаешь меня.
– Мы же не в состоянии войны, – тихо ответил он. – Зачем же объявлять перемирие?
Джульетта покачала головой, закрыла глаза и отдалась ощущениям, которые приносило ей прикосновение его губ, скользящих по ее подбородку вниз.
– Ведь мы же не воюем, да?
Да нет же, воюем.
Это внезапное озарение стало для Джульетты ушатом ледяной воды, и ее объял могильный холод. Она уткнулась лицом в изгиб между шеей и плечом Ромы, заставляя себя не плакать. Рома почувствовал эту перемену еще до того, как ее осознала она сама, и обнял ее.
– Что ты делаешь, Рома Монтеков? – хрипло прошептала Джульетта. – Что ты творишь со мной?
Неужели ей недостаточно той, первой игры с ее сердцем? Разве один раз он уже не разорвал ее надвое и не скормил волкам?
Рома молчал. Джульетта ничего не могла прочесть по его лицу, когда подняла голову и посмотрела на него, широко раскрыв глаза.
Она резко отшатнулась и быстро вскочила на ноги. И только сейчас Рома отреагировал, сжав ее запястье и прошептав:
– Джульетта.
– Что? – прошептала она в ответ. – Что, Рома? Объясни мне, что происходит между нами, ведь четыре года назад ты ясно дал мне понять, кому верно твое сердце. Мне что, надо держать тебя на прицеле, пока у тебя не останется иного выбора, кроме как признать, что ты опять играешь со мной…
– Я с тобой не играю.
Джульетта выхватила пистолет, спрятанный где-то в складках ее платья, другой рукой сняла его с предохранителя и прижала дуло к нижней части его челюсти – к той мягкой плоти, которой ее губы касались всего несколько минут назад, – а он только поднял подбородок, так что давление дула стало менее заметным и больше похожим на поцелуй.
– Я не могу этого понять, – выдохнула она. – Ты уничтожаешь меня, а затем целуешь. Ты сначала даешь мне причину ненавидеть тебя, а затем причину любить тебя. Это ложь или правда? Это хитроумный ход или это твое сердце тянется к моему?
Его пульс был таким частым, что Джульетта чувствовала удары сердца, поскольку стояла над Ромой, держа руку совсем близко к его шее. В маленькое окошко светила луна, освещая тело Ромы, его обнаженные плечи, его обнаженные руки, которые не двигались и не пытались помешать Джульетте лишить его жизни.
Она могла нажать на спусковой крючок. Могла избавить себя от той муки, которую несла с собой надежда.
– Тут не может быть одной правды, – хрипло ответил Рома. – Ничто никогда не бывает таким простым.
– Это не ответ.
– Это все, что я могу тебе дать. – Рома поднял руку и обхватил пальцами ствол ее пистолета. – И единственное, что ты готова услышать. Ты разговариваешь со мной так, будто я по-прежнему тот человек, который предал тебя четыре года назад, но это не так. И ты тоже не та Джульетта, которую я любил.
Пистолет находился в руке Джульетты, но она вдруг почувствовала себя так, будто пуля угодила в нее. В «Мантуе» теперь царила тишина, рейд завершился, и муниципальные полицейские уехали.
– Почему? – прохрипела она. Это был тот вопрос, который ей следовало задать четыре года назад. Тот вопрос, который все эти годы давил на нее, камнем лежал на ее сердце. – Почему ты напал на близких мне людей?
Рома закрыл глаза, как будто ждал пули.
– Потому, – прошептал он, – что у меня не было выбора.
Джульетта убрала пистолет и прежде, чем Рома смог сказать что-то еще, выбежала вон.
Глава тридцать
Джульетта глубоко погрузила обе руки в плодородную почву и сжала пальцами садовый перегной.
Она работала на разбитых перед домом цветочных клумбах с самого рассвета, рассчитывая избавиться от мучающей ее головной боли с помощью звуков природы и солнечных лучей. Но, судя по ее хмурому виду, боль не отступала. Когда она трудилась в саду в детстве, очищая почву клумб с помощью сухих цветочных лепестков, зажатых в кулаках, это означало, что она не в духе и пытается избавиться от накопившейся в ней агрессии с помощью работы, а не с помощью пуль. Среди Алых это стало чем-то вроде городской легенды – если заговоришь с Джульеттой, когда в руке у нее растение, то пеняй на себя.