– Я тут подумал, Пит. Что-то у нас с тобой сразу не заладилось, с самого начала.
– Разве, сэр?
– Забудь ты об этих сэрах, – слегка откашлялся Фил. – Первое впечатление обманчиво, сам понимаешь. Сбивает с толку даже тех, кто мог бы стать добрыми друзьями.
– Да, наверное.
– Знаешь что?
– Что… Фил?
– Вот видишь, ты смог. Смог назвать меня Филом. Когда закончу веревку, я ее тебе подарю. Доделаю, подарю и научу ей пользоваться. Ты же теперь на ранчо, мог бы научиться бросать лассо, так ведь? И ездить на лошади? Тут может быть тоскливо, Пит, но только пока не освоишься.
– Спасибо… Фил. А сколько нужно времени, чтобы закончить веревку?
И снова глаза мальчика заблестели. Отлично. Кажется, сработало.
– Ну, – пожал плечами мужчина, – если браться за нее время от времени, думаю, к твоему отъезду закончу.
– Недолго ждать, следовательно, – заключил Питер, разглядывая пучок кожаных полосок в тазу.
– Ты подходи, когда в следующий раз приедешь в лагерь. Посмотришь, как идут дела.
Мальчик улыбнулся Филу и зашагал своей механической походкой к повозке. «Чик-чик-чик», – скрипели новые левайсы. «Чик-чик-чик», – как ножницы.
Забавный он, размышлял Фил. Да, сэр. Нет, сэр. Внеземное существо. Не человек, а «виктрола» говорящая. Спасибо, сэр. Однако, как верно подметил мальчик, ждать осталось недолго.
XIII
Питер мечтал вернуться в свою опрятную комнату в Херндоне. Мечтал поиграть в шахматы с другом, долговязым очкариком, сыном школьного учителя, у которого, как и у самого Питера, прежде никогда не было друзей и который порой начинал беспричинно смеяться и хихикал до слез, до потери сил. Он мечтал поговорить с ним о Боге и пофантазировать о будущем – будущем прославленного хирурга и прославленного профессора английского языка. Так, сперва в шутку, а затем и вполне серьезно, друзья и стали называть друг друга Доктор и Профессор. Но только не на людях.
Эти двое познали другой Херндон, познали жизнь ночного города со слабым светом в прихожих полутемных домов и с одинокими голыми лампочками сумрачных магазинов, свисавшими над кассовыми аппаратами в стиле рококо. Они видели, как снуют мужчины вверх и вниз по лестнице красно-бело-синих комнат и как, скрываясь за углом, крадутся по неведомым делам полицейские машины. А более всего они познали железнодорожную станцию с ее жесткими деревянными скамейками, безмолвием зала ожидания, нарушаемым лишь тихим шепотом воды в питьевом фонтанчике и истеричным треском телеграфа в тесной комнатенке, где сидел их друг – ночной телеграфист – и, глядя в пустоту, принимал бог знает откуда бравшиеся сообщения.
Одинокий мужчина был рад компании странных мальчиков. Он угощал их горьким черным кофе, сваренным на горелке, и рассказывал, как мечтает выучить испанский и уехать в Аргентину, сулившую ему столь заманчивые перспективы. Телеграфист и правда занимался испанским, получая задания по почте, так что мальчики не сомневались, что мечты его обязательно сбудутся, о чем они ему и говорили. «Buenas noches, – посреди ночи приветствовали они телеграфиста, – Qué tal?»[17] Тогда, поднявшись из-за телеграфного аппарата, мужчина щелкал ключом и запускал мальчишек внутрь. Ох, что было бы, если бы нагрянул смотритель станции! Больше никто в Херндоне не сидел ночами в этой комнатке, в этом благословенном месте. Никто не разделял грез по далеким странам, о которых рассказывал телеграфист. Никто, кроме будущего хирурга и будущего профессора.
Новая дружба с Филом открывала пути в те далекие страны, где Питер рассчитывал побывать вместе с Роуз, и ради них мальчик был готов терпеть упреки в глазах матери. В конце концов, и мужчины-то порой в жизни ничего не смыслят, куда уж женщинам.
Мальчик стоял посреди розовой спальни, в комнате, где никогда не чувствовал себя уютно. Где незнакомый мужчина, какая бы роль ни была отведена ему в планах Питера, имел полное право играть роль мужа. Где мужские вещи лежали в шкафу вместе с вещами его матери – острые клинковые бритвы рядом с кремами и флаконами духов. Вещи Джорджа – человека, который до сих пор никак себя не проявил, не считая ужина с губернатором штата, о котором Роуз ничего не хотела рассказывать.
Питер читал у себя в комнате, как вдруг дверь на лестницу отворилась, и раздался голос матери: «Питер, может, зайдешь, поговорим немного?» Ее губы показались ему странными: будто листок на ветру.
Питер спустился и стоял теперь посреди розовой спальни, глядя на дождь, вернувшиеся с полей сенокосилки, дым, валивший из дверей кузницы, где работал Фил, и на громадные шесты сеноподъемных кранов, напоминавшие мальчику виселицы. Стоял и смотрел, пока, поймав его взгляд, Роуз не заговорила:
– На что ты там смотришь?
– Ни на что, просто на дождь. О чем ты хотела поговорить?
Беседы с матерью давно тяготили мальчика. В последнее время они неизбежно сводились к ностальгическим воспоминаниям о прошлом, а едва задетые чувства сразу же вызывали в нем злобу. Хотелось сжать кулаки.
– О чем угодно. Просто одиноко стало, наверное. Джордж уехал.
– Ты не замерзла? Давай принесу свитер.
– Уехал куда-то на своей гнедой… Ты, кажется, с Филом подружился?
– Он делает мне веревку.
– Веревку?
[17] Добрый вечер. Как дела? (исп.)