– Веревку из сыромятной кожи. У него золотые руки.
– Что такое сыромятная кожа?
– Да ничего особенного, – терпеливо объяснял Питер. – Высушенные полоски коровьей кожи, их размачивают и формуют.
– Что делают?
– Сплетают их.
– Питер, умоляю, прекрати так делать.
И мальчик перестал елозить пальцем по гребешку.
– А, я не специально.
Сплетают, значит. Не специально. От бьющего в глаза света ей стало не по себе. Сын стоял у окна: он всегда как будто стоял, никогда не садился. Всегда настороже, вечно прислушивался. Никогда по-настоящему он не включался в разговор, просто стоял и терпеливо… терпеливо что? Ждал? Вместе с ним в комнату проник странный, подозрительно знакомый запах.
– Что-то непохоже. Помню, как в детстве мурашки по спине пробегали от скрипа мела по доске. Мисс Мерчант…
– Кто-кто?
– Мисс Мерчант. На доске, рядом с нашими именами, она рисовала звездочки. Не помню за что, если отвечали правильно, наверное. Но звезды точно были. Ты мог выбрать цвет, какой тебе нравился, и мисс Мерчант, не отрывая мела от доски, рисовала звездочку. Даже не рисовала, получается, вычерчивала. Почему, интересно, именно звезды? Не ромбики, не сердечки – почему всегда звезды?
Питер говорил тихо, не поворачивая головы, едва шевеля губами, словно чревовещатель:
– Звезды считаются недосягаемыми.
– Недосягаемыми, да, – осторожно повторила Роуз, боясь неверно произнести трудное слово.
В последнее время она почти перестала разговаривать, боясь, что не справится с такими коварными словами.
– Но это сейчас, – медленно говорила Роуз. – В шестом классе звезды не были недосягаемыми. А еще, Питер, у нас был ящик для валентинок. Кто-нибудь приносил из дома коробку, мы заворачивали ее в белую креповую бумагу и сверху наклеивали большие красные сердечки. Иногда они получались кривобокими: никто не догадывался сложить бумажку, чтобы половинки были ровными. А некоторые от руки рисовали.
Отчего же ей так дурно: свет по глазам бьет или все этот странный запах?
– И ты получала много-много валентинок? – Питер едва шевелил он губами.
– Много-много?
– Ведь ты и тогда была очень красива.
Почему он так говорит, думала Роуз. Неужели он не понимает, что она всего лишь пытается показать ему, да и самой себе, что когда-то была личностью, имела собственную парту, персональный нумерованный крючок в гардеробной, строчку с именем в классном журнале и вид из окна на дощатый забор и качели во дворе. Или прав Питер, что она и в самом деле хвастается звездочками и валентинками? Как же это ужасно – так склонить разговор, чтобы человек не мог не сказать «все потому, что ты была красива»!
Свои слова Питер произнес с такой непривычной страстностью, что Роуз оглянулась на сына – ясное лицо мальчика залилось несвойственной для него краской.
– У тебя, наверное, тоже есть такой звук, от которого холодок пробегает по коже.
– Не припоминаю.
Однако Питер знал, что такой звук есть: крики мальчишек, зовущих его сопляком. Он не забыл, как к горлу комом подступал ужас от мысли, что сейчас его прижмут к стене, как перехватит дыхание и кровь потечет из носа. Оцепенев от страха, порой он не мог пошевелиться – ни выйти из класса, ни войти в него.
– Я пойду к себе. Хочу кое-что доделать.
Осторожно приподнявшись, Роуз улыбнулась и провела рукой по аккуратно расчесанным волосам сына.
– Хорошо поговорили, правда? – пробормотала она. – Не так уж мы и недосягаемы друг для друга, – использовала она коварное слово.
Мальчик поймал взгляд матери.