Итак, в заведении была куча народу, в лучах воскресного солнца сверкали зеркала и всевозможные бутылочки, мужчины предавались веселым беседам, курили и листали местные журналы, между цирюльней и гостиницей, где селились старики, сновали дети. Вдруг, потянув за рычаг, Уайти поднял кресло Фила и тем вернул его в реальность, из которой неизбежно выпадаешь, пока во время бритья лежишь на спине, погруженный в сладостный мир старого доброго «Лаки Тайгера».
– Ну что, этого хватит? – шутливо спросил Уайти, припоминая слова, сказанные Филом, когда тот отдал за стрижку три четвертака и еще один в качестве чаевых.
Эх, Уайти, чертяга.
– Прекрасно, приятель, – заверил его Фил, разглядывая свое худое, гладковыбритое лисье лицо в бесконечном коридоре висевших друг напротив друга огромных зеркал. – Вполне себе хватит.
– Как вы поживаете, мистер Бёрбанк? – раздался громкий, мощный, мясистый голос мужчины, сидевшего в соседнем кресле.
Громогласный возглас и последовавшее за ним секундное молчание заставили посетителей оторваться от журналов.
– Да чтоб я провалился, если это не мистер Гринберг! – воскликнул наконец Фил.
Повисла тишина, и лицо у той женщины стало в точности того же цвета, что и крашеные рыжие волосы. И чего их зовут Грин-бергами? Ред-берги вылитые.
Нет уж, скорее шкуры сгниют на заборе, а старые железяки рассыплются в ржавую пыль, чем Фил поведется на льстивые уговоры, даст себя использовать, позволит наживаться на себе так, как старьевщики наживались на других – по их легковерию, нерадивости или самой обыкновенной откровенной жалости. В конце концов бродячие евреи стали редкими гостями на ранчо: поняли, видать, что Бёрбанки не из дураков. Слухи тут быстро расходятся, прямо как у цыган.
«Все как у цыган». Точно, как в песне нашей Роз-Синий-Нос.
Да и черт с ними, с евреями. Теперь Фил нашел превосходное применение кожам. Кто бы мог подумать!
Несмотря на терпеливые наставления, Питер в седле держался плохо. Однако то, как он старался сидеть прямо, легко прихватывая поводья, и привставать, когда лошадь шла рысью, Филу казалось трогательным и даже очаровательным.
– Немного практики, и все получится, Пит.
Но не только практика вела Питера ко взгорьям, что раскинулись за поросшим полынью холмом. В таинственных землях мальчик много размышлял, исследовал и как будто молился, просил о чем-то – во имя своего отца.
Серые глаза мальчика мелькали, как крошечные серые птички, сновавшие между кустами полыни. Под взглядами хромого койота, что следил за ним с соседнего холма, Питер нашел здесь скелет лошади с колокольчиком, проросшим прямо через глазницу, и патрон сорок четвертого калибра, позеленевший от времени и коррозии. Он отыскал бескрайние заросли опунций, а также залежи кремния и агата, из которых делали наконечники индейцы. Не ускользнул от зоркого взгляда и клиновидный камень, как будто сделанный рукой человека. «Филу наверняка польстит, если спросить его, что это», – представлял мальчик, засовывая камень в карман. Впрочем, Питер искал здесь кое-что совсем другое.
И вот однажды он остановил коня у невысокого выступа бледно-розовой скалы. Его легко можно было принять за занятную шутку природы – если бы вскоре не нашелся второй такой же выступ, а за ним и третий. Расставленные с умыслом, каждый ровно в двадцати шагах от следующего, они напоминали о древних церемониях, влекущих вперед маяках, хотя некоторые из них едва выступали из земли. Должно быть, остатки тех каменных груд, о которых рассказывал Фил. Питер последовал за камнями, но вскоре опустилось солнце, с гор стала наступать стужа, и мальчик повернул коня к дому. Ничто не мешало рассказать об открытии Филу: вечера мужчина проводил в своей комнате, перебирая струны банджо – так он обыкновенно приглашал зайти и поговорить. Однако Питер предпочел сохранить находку в тайне.
Ранним утром следующего дня он снова отправился на взгорье, чтобы пройти по пути, отмеченному каменными грудами. В полдень, развернув сверток с обедом, мальчик наблюдал, как древними тропами, змеившимися в зарослях высокой полыни, спускались с холмов последние коровы, а после вновь оседлал гнедого и продолжил следовать за камнями. Чем дальше ехал Питер, тем меньше и меньше становились груды, и всадник ускорил шаг, будто надеясь найти конец пути прежде, чем они совершенно исчезнут. И они исчезли. Цепь камней обрывалась на краю сухого ущелья. Костью в горле лощины стояли обкатанные булыжники, посеревшие корни полыни и обветшалые доски чей-то давно заброшенной хижины – камни и мусор, снесенный сюда с потоками ливневых паводков. Были здесь и перекати-поле – призрачные колючки, что, пугая лошадей, оживают при малейшем дуновении ветра. В ущелье, мимо которого пролегала одна из древних коровьих дорожек, Питер нашел труп животного. Как раз такой труп он искал так долго! Разве не удивительно, что именно Фил как будто привел к нему мальчика?
Со спокойствием глядящих на него койотов Питер осмотрелся по сторонам, достал из кармана перчатки, надел их ловким жестом настоящего хирурга и, спешившись, приступил к работе.
В иные дни, кроме воскресенья, на ранчо считалось немыслимым, чтобы мужчина сидел без дела. Этим, должно быть, и объяснялась привычка Старика Джентльмена вышагивать по комнате в его энергичной военной манере. Для человека, не имевшего иных забот, упорное топтание ковра имело ровно такое же значение, как для других – пойти подковать лошадь или подготовить ямки для установки столбов. Тем же обстоятельством объяснялось и то, почему Джордж – считавший себя не вправе поручать другим работу, которую не стал бы выполнять сам, – отправлялся чистить выгребную яму; дело, за которое никто, кроме него, не брался. Из окна столовой за мужем, который выполнял свою грязную работу на фоне величественных Скалистых гор, наблюдала Роуз. Она смотрела, как в глубины выгребной ямы опускалось ведро на длинной тонкой палке, и Джордж, морщась от отвращения, опорожнял его в железное корыто тачки. В такие моменты девушка и сама отворачивалась.
Джордж часто оставлял ее одну. Пока Питер с Филом уезжали в поля, чтобы строить ограды вокруг стогов сена, муж отчаливал ровно с той же целью, только в другом направлении. Почему же Питер не работал вместе с ним? Чтобы скоротать пустые дни своей бесцельной жизни, в то время как всю работу по дому выполняла Лола, а готовкой занималась миссис Льюис, Роуз частенько ездила в Херндон «за покупками».
Девушка, в большом количестве скупавшая шляпки, перчатки и туфли, становилась легкой добычей для продавщиц в универмаге Грина. Платье за платьем она примеряла наряды, заказанные, по убеждению Роуз, специально к ее приезду. Обновки служили для нее масками, за которыми она прятала свое бессмысленное, исполненное страхом существование. Обыкновенно девушка записывала покупки на счет мужа: денег с собой у нее никогда не было, а Джорджу и в голову не приходило завести для нее собственный счет. У его матери, как у английской королевы, деньги имелись разве что на чаевые. Так и жене, когда та отправлялась в город, Джордж выдавал долларов десять – на размен, по его словам, чтобы было что положить в кошелек. С этими деньгами, накупив туфель, шляпок и платьев на сотни долларов, девушка отправлялась по делам, которые и вели ее в город. Сперва в аптеку за «рецептом», а после – в увитый текомой дом на Кентукки-авеню, куда, презирая себя, Роуз заходила с черного хода.
Однажды машина Роуз скатилась с дороги, и на помощь испуганной женщине пришел владелец соседнего ранчо. Пришлось соврать Джорджу о том, что случилось с крылом автомобиля.
Головные боли тем временем продолжались. Боясь услышать упреки Фила, которые рано или поздно он вполне мог высказать в присутствии брата, Роуз пряталась в розовой спальне и к бутылке прикладывалась именно там. Она догадывалась, в чем заключался его коварный замысел: вне сомнений, Фил ничего не рассказал Джорджу, ибо невысказанное слово таит в себе силу гораздо большую, чем слово сказанное. Разве не видно, с каким выжидающим терпением он следит за ней?
Как же холодно было в доме! Бревна сруба, обмазанные толстым слоем глиняной штукатурки, не давали пробиться солнцу, а из подтопленного подвала в дом тянулась сырость. Роуз не могла понять, как работает устроенная в подвале печь и как, прыгая по лежащим в воде доскам, до нее предполагается добираться. Не могла она ни разобраться в тягах, о которых рассказывал Джордж, ни сообразить, сколько и когда нужно класть угля. Огонь в печи часто погасал в те дождливые дни позднего лета, и все попытки вновь разжечь его оставались тщетными. Узнав об очередной неудаче, Джордж покорно и безропотно спускался растопить печку. Непросто было вытерпеть доносившиеся из подвала звуки: грохот железной двери, а после скрежет совковой лопаты по бетонному полу, под аккомпанемент которых Роуз бродила по розовой спальне и наряжалась к ужину. Подбирала маску в надежде обрадовать мужа красотой и привлечь его внимание своими все более и более невнятными жестами, легкими прикосновениями к мебели, попадавшейся на ее пути.
С камином дела обстояли лучше, и Роуз начала сжигать мусор, валявшийся вокруг амбара и кузницы. Надев темно-зеленые джопуры, купленные еще тогда, когда она смела надеяться, что научится ездить верхом, девушка отправлялась подбирать обрезки досок, ящиков из-под яблок и апельсинов, коротких палочек, из которых делали зубья волокуш, и поленьев, которые вытащили из сарая, чтобы подпереть косилки, и там и побросали.
Запасы мусора кончались, однако попытки занять себя и поддержать тепло в доме, а вместе с ними порядок и чистота, возникавшие в результате ее усилий, приносили Роуз чувство удовлетворения. Она никак не могла понять, почему участок при богатейшем в долине ранчо должен выглядеть как свалка, и теперь на освободившемся пятачке между амбаром и кузницей девушка складывала всевозможный мусор, немалую часть которого составляли старые носки и комбинезоны, а также скукожившиеся от долгого пребывания на улице ботинки, вытащенные щенками из-под кроватей в амбаре.
Однако был на ранчо и такой мусор, с каким Роуз совладать не могла. Наполненные травой желудки свежезабитых коров, захороненные рабочими, что раскапывали старые собаки, растаскивая по двору внутренности, и отрезанные головы. «Мне не сложно», – говорил Питер, граблями собирая кишки и желудки в железную тачку, а с ними и мертвые головы, чтобы отвезти их к месту нового захоронения. Собаки, как последние плакальщики, провожали его жалобными взглядами.
Смущали Роуз и шкуры, наброшенные на ограду загона для убоя. Какое впечатление производят они на тех, кто проезжает мимо ранчо? Что подумают люди, глядя на сорок, дерущихся за клочки мяса на кожах? «А, шкуры… Фил сожжет, – объяснял Джордж. – Он сжигает их раз в год».
Иногда Фил находил в бараке комиксы и размышлял, глядя, как ими зачитываются рабочие, старательно шевеля губами. Понимают ли хотя бы самые сообразительные из них ту сатиру, что притаилась под грубоватым юмором веселых историй? Кто из них углядел триумф плутовства и безудержный дух молодости на их страницах? Узнают ли они себя в «Счастливом хулигане», придурке с консервной банкой вместо шляпы, броней которому служит собственная глупость? Что они вынесли из «Гастона и Альфонса», чьи бесконечные «только после вас, дорогой Альфонс», «только после вас, дорогой Гастон» убеждают читателя в том, что манеры в жизни куда важнее ума? Хохоча над тем, как Джиггс сматывается из оперы ради капусты с консервами, видят ли они, что тот, кто придумывал эти истории, заливал чернилами лимузины и раскрашивал роскошные наряды, в которых Мэгги отправлялась на вечеринки, на самом-то деле сочинял пасквиль на выскочек-нуворишей?
Фил все это понимал, а потому неудивительно, как он вдруг окликнул брата, смотревшего в бинокль на горы и долины: