– Ты такая счастливая сегодня, – улыбнулся Джордж, когда они с Роуз остались наедине в гостиной.
Бросив взгляд в сторону столовой и удостоверившись, что в комнате никого нет, он поцеловал жену.
– Я правда счастлива, – прошептала Роуз, и Джордж, радостно посвистывая, вышел из комнаты.
Только когда убрали со стола, Роуз вернула бутылку на место. Ключ она поворачивала в полной уверенности, что даже избавление от боли не стоит пережитого стыда, а потому больше к спиртному она не прикоснется. Или ей так казалось, пока отступила мигрень?
Новый приступ поколебал ее уверенность, и в надежде на лечебные свойства свежего воздуха и физических нагрузок Роуз стала выбираться на бесцельные прогулки по холму, поросшему полынью – и они действительно помогали, по крайней мере, первое время. Именно на одной из таких прогулок, пока Питер ушел вперед, прокладывая путь через заросли кустарника, Роуз и поняла, в чем ее проблема. Как верно заметил сын, нервничала она из-за старшего брата ее мужа. Должно быть, мальчик знал из отцовских книг, как может раскалываться голова на почве неврозов. Однако Роуз ничего не говорила ему: к чему тревожить мальчика, который так хочет верить, что здесь ее ценят и уважают?
Каждое утро ее бросало в дрожь при мысли о предстоящем обеде, а каждый вечер – о предстоящем ужине; при мысли о том, что придется терпеть мертвенное молчание и грубость Фила, как он будет сопеть, почесываться и переговариваться с Джорджем, будто ее и нет. Снова и снова Роуз представляла, как Фил садится, громко отодвигая стул, и без конца в ушах звучали его «куски коровы», – так он называл говядину. Если причина мигрени заключалась именно в этом, прекратятся ли когда-нибудь ее мучения? Казалось, что сводящей с ума боли, которая рано или поздно опять приведет к буфету, нет конца. Как в таком случае восполнить запасы виски, ведь спиртное так сложно достать? Долго ли Роуз сможет разбавлять его водой, пока однажды, угощая гостя, пропажу не заметит Джордж?
Придет ли конец ее страданиям? Как спасется она от жуткой, слепящей боли, когда прогулки с Питером перестанут помогать? Что ей делать, если единственное верное спасение притаилось за маленькой дверцей буфета?
Как же странно, что они с Джорджем живут в одном доме с его братом! Это ненормально! Все знают, к чему ведут такие отношения, везде об этом пишут. Но как отвратить Джорджа от семьи? Для Фила жить с Роуз – радость не большая, чем для нее самой. Если на то пошло, Фил мог бы и собственный дом себе построить, более для него подходящий – пусть даже рядом, если очень надо. Не им же, в самом деле, переезжать, оставляя шестнадцатикомнатный дом на одного!
Нет, нет, нет. Фил никогда не съедет отсюда, как не съедут и они с Джорджем. Придется искать с ним мира здесь: поговорить как-нибудь с глазу на глаз, объясниться… В конце концов, он тоже человек. Разве он не человек?
И что же ему объяснять? Что он ведет себя грубо, обидно, отвратительно? Фил мигом доложит брату, что Роуз назвала его грубым и отвратительным. Простит ли ей это Джордж? Видит Бог, своя кровинушка всегда дороже, а жене не стать родней мужу. Или, может, зря она так переживает? Будь на ее месте другая, разве стала бы она так мучиться? Не за Фила же она замуж вышла, наконец.
Снова и снова Роуз проигрывала предстоящий разговор, звучащий в ее голове спокойным и рассудительным голосом. «За что ты невзлюбил меня, Фил?» – всякий раз начинала она. «Невзлюбил? – удивлялся воображаемый собеседник. – Да разве я…»
Джордж и сам говорил, что странная молчаливость брата не значит ничего дурного. Просто он такой, какой есть.
Потом Фил выглянул бы в окно – все воображаемые беседы проходили в гостиной – и, вдруг улыбнувшись, подал ей руку в знак новой дружбы. Вот и все. Если они помирятся, Роуз готова закрыть глаза на нечесаные волосы, источаемые ароматы и манеру рывком отодвигать стул перед обедом. Может сколько угодно издеваться, когда она играет на пианино. Что уж там, даже немытые руки готова ему простить. Ох уж эти руки! В них весь Фил! Разве не имеет он права играть на банджо? Конечно, имеет. Навыдумывала себе проблем – мигрень совсем с ума свела.
Однако всякий раз, оказываясь вместе с Филом в гостиной – Джордж в отъезде, Питер у себя, все, как она и представляла, – Роуз падала духом. Даже помыслить не могла, чтобы подойти к нему – шаталась над пропастью, словно канатоходец, идущий по натянутой веревке. Фил – всего лишь человек, успокаивала себя девушка, человек со своими причудами и слабостями. Вот только, балансируя над обрывом, Роуз понимала: нечто гораздо большее, чем человек, стояло перед ней и одновременно нечто гораздо меньшее: ничто человеческое не проймет его.
В тиши розовой комнаты храбрость понемногу возвращалась к Роуз, и она вновь разыгрывала воображаемые беседы. Однако при виде Фила силы покидали ее, тотчас она становилась беспомощной и опустошенной. Этот взгляд, сила, с которой он закрывает дверь, звук, с которым он открывает книгу… Больше всего Роуз боялась, что Фил разразится тем холодным язвительным смехом, какой однажды доносился из барака – колким, острым, как стекло, и резким, как молния. Не над ней ли он смеялся тогда? Или над ее сыном?
Теперь еще и посмела пойти ему наперекор из-за индейцев. Господи, да что такого она сделала? Немного травы для старой клячи, пара картофелин и кусок мяса, ведь все равно испортился бы. Летом мясо выбрасывается в ужасающих количествах: целые четвертины регулярно отдают на съедение псам, сорокам и одичавшим кошкам. А тут – чувства мальчика, маленького мальчика. Нет, будем честны, Фил невзлюбил ее задолго до истории с индейцами.
Только одно могло помочь Роуз поговорить с Филом – немного смелости. Смелость ждала ее за все той же заветной дверцей. Впрочем, не совсем так: в последний раз девушка не стала возвращать бутылку в шкаф и, завернув в полотенце, припрятала ее в ванной, в корзине с бельем. Джордж не упустил бы ни одной бутылки, но разбавлять виски водой еще опаснее. Потом вернет целую.
После разговора с Филом, убеждала себя Роуз, она больше никогда не обманет мужа. Только поговорит – и сразу признается в своих маленьких хищениях.
Отсутствие Джорджа за столом неизбежно усугубляло атмосферу неловкости. Именно на место младшего брата, всегда накрытое, неважно, сидит он за столом или нет, выставлялось блюдо с мясом: с тех пор как Старик Джентльмен оставил ранчо, нарезал его исключительно Джордж. К столу мясо подавалось в строгой неизменной последовательности, зная которую, любой мог с точностью определить день, когда была забита корова. Да-да, корова: телят на мясо никто не забивал – на вкус они ничем не лучше, зато на рынке гораздо ценнее.
Говорят, если и существует мясо, которое можно есть без конца и остановки – то это говядина.
В тот же вечер, сразу после забоя, на столе появлялась печенка – тонкие ломтики с поджаристыми краями, приправленные луком и беконом. Далее наступал черед запеченного, фаршированного хлебом сердца, а затем варенных и тушенных в топленом жире ребрышек, их хватало надолго. Следом шла неделя ростбифа: некоторые куски весили футов под тридцать. И наконец, очередь доходила до крепко обжаренных в жире стейков с доброй порцией томатного соуса. Передние четвертины редко добирались до стола: когда удавалось справиться с задними частями, их успевали облепить мухи, несмотря на белые пелены, которыми укрывали мясо. Так, целые четвертины отправлялись на корм жадным сорокам и другим птицам и животным.
Дом Бёрбанков мало располагал к человеческой речи, здесь не терпели болтовни простофиль и лепета дураков. Потому и неудивительно, что смущенные гости начинали обсуждать погоду и рассказывать истории о капусте.
Роуз не могла поговорить даже с Питером. Впрочем, мальчику стукнуло шестнадцать – и девушка подозревала, что проблема именно в этом. Не разделяя стремлений сына к весьма сомнительному будущему, она скептически относилась к его занятиям. Роуз с трудом представляла, как пара сусликов, которых он выловил из норы и посадил в маленькие, затянутые сеткой коробочки, могут стать домашними любимцами. Однако сыну они как будто нравились, и он отнес их к себе в комнату. Придя заправить его постель, на сусликов наткнулась бедная Лола и доложила, что «милые маленькие засранцы» в полном здравии. Через какое-то время, почуяв «забавный аромат», она снова заглянула в комнату Питера – суслики были мертвы, их освежеванные тушки лежали на газете кверху лапками.
– Вот только не надо этим заниматься в доме, – сказала Питеру Роуз. – И я серьезно.
Мальчик улыбнулся.
– Далеко ли уйдет мужчина, – ответил он, приобняв ее за плечи, – если во всем будет слушаться матери?
Как же он вырос. Роуз беспомощно уставилась на собственные руки. Наверное, лучше не спрашивать про судьбу того кролика, которого он притащил на сей раз?
Не только к человеческой речи не располагал дом Бёрбанков – к любому резкому звуку. От звонкого удара в треугольник у входа в заднюю столовую сердце Роуз заколотилось. Прошло несколько часов, с тех пор как Джордж уехал на встречу с банкирами.
Послышался приглушенный смех ввалившихся в комнату рабочих и настойчивый голос приятеля Лолы – сумасшедшего, как отзывалась о нем служанка; он частенько задерживался в столовой и вешал ей лапшу на уши.
«Чуть не умерла! Он просто сумасшедший», – докладывала Лола. Сумасшествие ковбоя заставляло служанку уделять особенное внимание прическе. Она подолгу возилась со щипцами для завивки, а из комнаты наверху сочился аромат пережженных волос. В то время как юноша, судя по восхищенным рассказам Лолы, услаждал ее слух историями о том, как он скопил деньжат, ремонтируя радиоприемники в Чикаго.