— К тому же, — сказал Ион, — у меня устали глаза, я не могу сейчас вести машину обратно. Подождем до утра.
Между тем фотография брата пустилась в путешествие по селу. То ли какой-нибудь односельчанин привез ее из города следом за нами, а возможно и до нас, то ли она здесь нашлась у кого-то… Так или иначе, фотографию Володи носят в эти минуты от ворот к воротам, из дома в дом.
— Кто ж это умер? — удивляется мама, заслышав вдали крики и плач.
Переглядываемся.
— Откуда нам знать, мама…
— И то верно, откуда вам знать, вы в Кишиневе живете… А теперь дальше завыли, слышите?
— Слышим, — отвечаем мы и опять переглядываемся: может быть, ты начнешь, Ион? Может быть, ты, Андрей? Может быть, ты, Николай?!
— Вот и отец встал, — радуется мама и бежит на веранду собирать постель.
Отец проснулся, увидел нас и входит в комнату, небритый, широко улыбаясь щербатым ртом. Я не выдерживаю:
— Мама, Володька умер!..
По селу носят фотографию брата. Вчера он умер. Ночью его фотографию привезли в село. Завтра привезут самого.
Сейчас фотография у ворот Фелиоарэ.
— Знаете его?
О смерти нашего брата наслышано уже все село. Девочке с фотографией еще предстоит, однако, долгий путь. Она должна подойти ко всем воротам, чтобы каждый мог оплакать Володю или проклясть его. Те, кому он не причинил зла, прольют о нем слезу. Те, с кем он успел столкнуться на земле, — помянут лихом.
— Говорите, — просит девочка, поднимая снимок.
— Будь он жив, я б уж нашел что сказать.
— Скажите сейчас…
— Это к чему же?
— Таков обычай — каждый должен высказать то, что у него на душе. Теперь ваша очередь.
Мы никогда не узнаем, что мог бы сказать Фелиоарэ нашему брату. Фелиоарэ живет на противоположном конце села, и я не могу припомнить, чтобы у Володи были с ним или его женой нелады. Но если человек говорит, что, будь покойник жив, он нашел бы что сказать ему, значит так и есть.
Фелиоарэ появились в нашем селе давно, они приехали с юга республики, а чужаков у нас принимают не слишком приветливо. Парней наши парни обычно берут в тычки, чтобы, как говорится, выбить из них дурь. Девушек долго обходят — не приглашают на хору, а иные озорники, бывает, и дегтем ворота вымажут. Но в конце концов наши же на них и женятся. Чем, спрашиваю я себя, мой брат мог досадить семейству Фелиоарэ? Они бездетны, приехали вдвоем, муж и жена, когда-то, много лет назад, поздней осенью. Жили первое время в какой-то халупе на краю села, потом построились… Нет, если уж Фелиоарэ считает, что нашел бы что сказать моему брату, так пусть говорит.
— Я бы сказал ему, чтобы жил сто лет!.. — внезапно выпаливает Фелиоарэ.
— Тогда я пойду дальше, — кивает девочка и медленно уходит прочь.
Все же он что-то другое хотел сказать. Но эти слова уже никогда не прозвучат.
У ворот Депешу девочке с фотографией приходится ждать долго. Семь невесток Депешу ссорятся. Ссора началась три дня назад и никак не кончится. Что-то там такое случилось, завязалось в узел, а развязать некому. Говорят, если бы дать слово младшей невестке, дело бы скоро кончилось, но она-то и ни гугу. Хлопочет по дому, возится в огороде, а остальные ходят за ней по пятам и грызут, грызут ее, но она словно не замечает — работает, опустив глаза.
— Что он тебе сказал? — донимает младшую старшая. — Говори, паскуда! Все равно, пока не расколешься, не отстанем! — и она злобно дергает ее за волосы.
— Ай!
— Больно? Нам тоже. Говори!
— Было бы что — я бы сказала…
— Мы и сами все знаем, но хотим от тебя услышать… шалава!