По селу носят фотографию брата. Вчера он умер. Ночью его фотографию привезли в село. Завтра привезут самого.
— Знаете его?
Фотографию носит девочка. Чья она, неизвестно. Неизвестно и то, кто доставил в село этот снимок. Но она носит его с утра, от ворот к воротам.
Она уже была у ворот Кукутэ, теперь остановилась у ворот Цангэ. У Кукутэ никого дома не было, а у Цангэ, как всегда, вдова с детьми. Дети играют где-то за домом, а сама вдова испуганно спешит к воротам. Уже издали начинает плакать. Слезы так и льются по ее щекам. Она их не утирает — привыкла.
— Чьих же он был, этот красавец?
— Таких-то, — спокойно отвечает девочка.
— Ион?
— Нет, — девочка качает головой.
— Андрей?
— Нет.
— Младший, что ли? Уж не помню, как его зовут…
— Нет.
— Господи! — вдова начинает рыдать в голос. Она рыдает и зовет детей: — Идите сюда, милые, ничего не вижу, совсем ослепла…
Дети приближаются неохотно, робея. Две девочки и мальчуган. Им лет по десять — двенадцать, ему — примерно семь. Все трое смотрят на фотографию и молчат.
— Что же вы, милые? Знаете его?
Они молчат. Слишком малы, чтобы знать моего брата.
— Ничего не поделаешь, — вздыхает вдова, продолжая лить слезы. — Не знаем. Вроде всех помню, а этого не узнаю… Чьих он, говоришь, был?
— Таких-то, — повторяет девочка.
— Ох, и как же теперь его мама!..
— Не забывайте его, — говорит девочка и идет с фотографией дальше.
— Не забудем, милая, не забудем, — плачет вдова, прижимая к себе детей. — Ни я не забуду, ни детки мои, сколько им жить отпущено… Пусть почивает в мире!..
Девочка останавливается у ворот Бакю. У Бакю свое горе. Месяц назад погиб его сын. Единственный. Перевернулся на тракторе. Поехал, говорят, на мельницу за мукой. Загрузил в прицеп сколько-то мешков, а потом, когда уже один только мешок и оставалось бросить сверху, он вдруг прыг в кабину да как рванет с места.
Люди — в крик:
— Сырги, еще мешок остался.
— Пускай!
— Да это же Шыпушора, земляка нашего!
— Хоть бы и Шыпушора… почему не завязал?
— Сейчас завяжем… Да постой, у него же дети!
Но Сырги не стал ждать. Газанул и покатил. Люди даже сесть не успели. Так и слонялись по райцентру, дожидаясь автобуса. Сердиться они и не думали. А когда приехали в село, узнали о несчастье. Где-то на повороте вздумал удалец обогнать грузовик — и обогнал-таки, но тут же и перевернулся. Трактор пошел кувыркаться через кабину, и, говорят, парень жутко кричал и лишь на четвертом кувырке замолк — раздавило. И теперь у Бакю горе. Даже двойное. Через неделю после похорон сына попала в больницу жена Бакю. Она при смерти. Тому, что произошло, трудно поверить. Миновала, значит, неделя, как закопали парня, и бедные родители уже начали свыкаться с одиночеством: что ушло, того не вернешь, и тут случилось женщине заглянуть зачем-то в сарай. Заглянула — и едва богу душу не отдала. Перед ней стоял ее сын, как есть живой, одетый в то, в чем его хоронили: черный костюм, черные туфли; волосы на голове приглажены. Только стоял он спиной к матери и что-то такое делал, склонясь над одним из четырех мешков муки, которые они держали открытыми, чтобы мука не затлела. Увидев сына, мама, как сказано, чуть не умерла, но овладела собой и голосом самой безмятежной на свете матери спросила:
— Сырги, это ты?