— Что же он шептал тебе на ухо?
— А вы не слышали?
— Говори, потаскуха!
— Он сказал, что голоден…
— И все?
— Все. Сами же видели: наклонился и шепнул, что голоден как волк.
— Мы все слышали! — рычит старшая. — Но дело не в этом. Почему именно тебе он признался, что голоден? И почему на ухо?
— А разве на ухо? Я сидела так же, как вы, и вдруг слышу: голоден… На ухо он это сказал, да?
— На ухо! — кричат шесть невесток. — Но почему тебе? Почему именно тебя он выбрал среди нас?
— Откуда я знаю? — Младшая осторожно пытается высвободить волосы, по старшая бдительно следит за ней и не ослабляет хватки. — Ну откуда мне знать, почему меня? Я-то в чем виновата?
— А дальше что было?
— Что могло быть… Вы разве не помните?
— Мы-то помним, но хотим, чтобы ты сама призналась!
— Вы велели мне накормить его…
— Мы?!
— Да, вы. Я не хотела, спрашивала, почему я, но вы все быстро попрыгали в постели, а мне приказали его накормить. Ну, я и отвела его на кухню…
— Все?
— Все.
— Почему же утром он спал на кровати за домом?
— А где я должна была его положить?.. Впрочем, не помню. Он правда там спал?
— Ну погоди, мы еще поговорим, — грозит кулаком старшая и отпускает жертву.
Она отпускает жертву и поворачивается к воротам, где стоит девочка с фотографией моего брата. Она поворачивается к воротам и начинает негромко завывать. Остальные подхватывают. Младшая просто плачет. Но не успевает девочка с фотографией отойти от ворот, как все невестки снова поворачиваются к младшей, оттесняют ее в дом и, загнав в комнату, возобновляют допрос:
— Или ты во всем признаешься, или мы отдадим тебя в руки мужа…
Семья Скридонуц состоит в родстве с нашей семьей, хотя и в довольно дальнем. Поэтому девочка с фотографией у их ворот не задерживается.
— Ступай, ступай к другим, — советует ей Александра Скридонуц и спешит к нашему дому, крича на бегу так, что дома шатаются: — Ох, Володя, Володя, родной ты наш! На кого же ты нас покидаешь?!
Добежав, она хватается за колья ограды и, надсаживаясь, вопит еще громче, хотя громче, кажется, нельзя, но, видя, что никто ее криков не слушает, утирает слезы, спокойно входит во двор и разглядывает собравшихся: кто пришел, а кого еще нет.
— Кишиневские-то явились?
— Братья?
— Ясно, что не чужие!
— Они и сообщили… А теперь обратно поехали, за телом. Только Николай остался здесь.