— Точно! — кивает отец. — Я сначала думал, что капут мне пришел. Ты только представь: один в этой воронке…
— Один? А ты же говорил…
— Правильно говорил. Сначала я был один, а потом еще двое приползли: Бахтияров и этот… как его. Двое.
— Да, ты мне так и объяснял потом. Еще бы не испугаться: кругом немцы, и вдруг кто-то ползет! Но, слава господу, это были наши. Они бы тоже пропали, если бы не воронка. А скажи, пожалуйста…
— Как ты себя чувствуешь? — неожиданно интересуется отец, отстраняясь от Сырги.
— В каком смысле? — удивляется тот. — Ты о чем, собственно, спрашиваешь?
— Ножницы не беспокоят?
— Да вроде бы нет… — Сырги с опаской косится на ножницы и тут же возвращается к своей ежесубботней повести: — А нас сразу было пятеро! Потом даже удивлялись, как это получилось. Вроде бы культурненько шли в атаку — и вот на́ тебе: лежим в воронке и ждем конца!
— Кто ж его знал, — оправдывает друга отец, — что они там сорокапятки подвезли? А когда еще минометы начали шпарить — либо живой ложись, либо мертвый падай. Но ты, Сырги, не терзайся — все равно мы их в конце концов доконали!
— Упорные, гады!
— Это точно, твердые орешки. А только и нам стыдиться нечего… Ну, дальше! Что было дальше?
— Да что ж дальше? — Сырги делает вид, будто вся история уже кончилась и говорить больше не о чем. Возникает пауза. Но он же первым прерывает ее: — Ну вот, лежим и молим бога, чтобы ночь скорее пришла. Радуемся, конечно, что живы, а печалимся…
— Печалимся оттого, что не ведаем: одни ли мы на свете или есть еще наши поблизости… И вдруг, — отец поднимает голос, охваченный неожиданным восторгом, от которого у нас с братишкой волосы встают дыбом, — вдруг я слышу тебя!
— «Гаврил! — кричу я. — Гаврил, отзовись!» — и прямо чуть не выскакиваю из воронки. Хорошо еще, что один из наших успел схватить меня за штаны, а то б некого тебе было стричь сегодня! «Что, говорит, молдаван, жить надоело?» — «Да нет!» — говорю я, а сам смеюсь от радости. Какое счастье, думаю, что Гаврил цел, что он здесь, хоть и не в той же воронке, а все же рядом! «Гаврил! — кричу. — Я тута!»
— «А я тута, Сырги!» — отзывается отец, заново переживая давно минувший день.
— Силы небесные! — крестится мама.
Но они не обращают на нее внимания.
— Правильно! Именно так ты и закричал! — подтверждает увлекшийся Сырги.
Между тем мы с братишкой наелись, как говорится, от пуза и потихоньку отваливаем в сторонку. Мама собирает тарелки, стряхивает в ладонь крошки со стола и отправляет их в рот. Отец и Сырги ничего этого не замечают.
— Я думаю, надо ножницы еще поточить, — задумчиво говорит отец.
— Твоя воля, Гаврил, — соглашается Сырги, — а только скажу откровенно: тебе тогда здорово повезло!
— Как посмотреть…
— Уж как ни смотри, а повезло.
— Ты, наверно, про мое ранение говоришь?
— Само собой. Ведь тебя тогда ранили?
— Ранили…
— Только вот какая закавыка, Гаврил: я что-то не припомню, как это было…
— Что — это?
— Ну вот, нашли мы один другого, а дальше? Ты услышал мой голос, я услышал твой голос и…
— Наоборот! Сначала я тебя позвал, а уж потом ты меня.