— В газету поступил официальный ответ, что данные, изложенные в статье Оптимиста, не подтвердились.
— Но может быть, еще не все потеряно?
— Повторяю тебе: Годжа вылетел! А пьесу Оптимиста вообще сняли с репертуара.
— Объективно говоря, это не такая уж большая потеря для театра.
— А субъективно?
— Я сто раз тебе говорил: о театре нужно забыть. Мы пенсионеры. Прошлого не вернешь. Впереди… ты сама знаешь что. И вообще — во всем виноваты Грета и Мия.
— Они-то при чем?
— При том! Носят на хвосте новости как сороки, будоражат нас… Не знаю, как ты, а для меня лично это кончится инфарктом. Только я смирюсь, только внушу себе, что все кончено, что грезить не о чем, как звонит какая-нибудь из них, — и все сначала… Не желаю! Хватит! Точка!
— Ты говорил, что приготовил еду…
— Да. Но я не хочу есть!
— А я… ну просто как волчица!
— Стема, это ты?
— Я, Мия.
— Почему у тебя такой голос?
— Какой?
— Словно ты больна… Или, не дай бог, Дим?
— Дим спит… Говори тише, а то у меня в ушах звенит.
— Держи трубку дальше от уха… Чего ты такая вареная? Правда ничего не случилось? Постой, мне Грета что-то такое рассказывала. Говорила, что Дим страшно сердит на нас.
— Не на вас.
— Как же не на нас, если Грета мне сама сказала, что ты ей сказала, что он кричал, чтобы мы больше не звонили и не тревожили вас театральными новостями?
— Нет, вы ни при чем… и говори, пожалуйста, тише…
— Да, но ты же со мной разговариваешь!
— А ты говори тише… Нехорошо, если мы его разбудим.
— Ага, ты боишься, как бы он не узнал, что я тебе звонила!
— Наконец-то дошло!
— Что?
— Наконец-то, я говорю, дошло… Дим невыносимо устал, его уже ничто не интересует. Новость насчет директора его доконала.
— А ты сказала ему?
— Еще на прошлой неделе.
— Видишь!.. А если б он еще узнал, что у нас сейчас творится! Обожаемый и бесценный разделывается со всеми вместе и с каждым в отдельности. Вызывает людей к себе и допрашивает, кто и что говорил, когда вышла статья.