Прожектеры: политика школьных реформ в России в первой половине XVIII века: читать начало книги онлайн

Передача школы в ведение Оружейной палаты позволила Курбатову использовать для поддержки нового проекта ресурсы своего ведомства. Сразу после переезда школы в Сухареву башню в этом здании начались строительные работы, включавшие перестройку всего верхнего этажа и сооружение нескольких дополнительных палат. Стоимость этих работ, около двух тысяч рублей, сопоставима с теми средствами, которые пятнадцатью годами ранее были выделены на строительство здания для академии Лихудов. В одном лишь 1702 году Навигацкая школа получила из казны 3002 рубля; а всего за первые несколько лет существования, с ноября 1699 по 1703 год, ей было выделено 12 772 рубля. Для сравнения, расходы на сопоставимую по размеру Артиллерийскую школу за период с 1701 по 1706 год составили всего-навсего 2265 рублей235. Все средства поступили в Навигацкую школу из Оружейной палаты. Существенно, что у этого ведомства были собственные доходные статьи – иначе было бы трудно, если не невозможно, добиться финансирования училища в таких объемах. Курбатов сам готовил доклады, обосновывавшие выделение Навигацкой школе этих средств, и крепил соответствующие резолюции236.

Для непосредственного заведования школой в Оружейной палате выделяются двое подьячих, причем Курбатов поручает ее своим ближайшим сотрудникам: в 1701 году «у математических и навигацких наук» значатся именно приведенные в палату самим дьяком Федор Обухов и Иван Хрипунов237. Но основную ставку в управлении школой Курбатов делает на Магницкого. Подобно тому, как ранее он доносил царю на своих конкурентов Домнина и Кревета, Курбатов теперь настойчиво дискредитирует британцев. Уже 16 июля 1702 года он направляет Головину письмо, обвиняя учителей в лености («англичане учат их той науке чиновно, а когда временем и загуляют или по своему обыкновению почасту и подолгу проспят») и в кознях против Магницкого («обязали себя к нему, Леонтию, ненавидением»). Последний, наоборот, представлен как образец усердия и добродетели: «непрестанно при той школе бывает и всегда имеет тщание не только к единому ученикам в науке радению, но и к иным к добру поведениям»238.

Месяц спустя донос повторятся: по словам дьяка, «[британские] учители учат нерадетельно <…> А меньшой, государь, учитель Рыцер Грейс ни к чему не годной и в непостоянстве всяком и в плутовстве, блядни, и учеников потворствует». В учении, уверяет Курбатов, уже давно произошла бы остановка, «ежели бы [британцы] не опасались Магницкого», причем дьяк прямо пишет, что поощряет Магницкого не слушаться Фархварсона: «я ему, Магницкому, молчать им [в ответ] не велел»239. В 1702 году в одном из писем Курбатов рассказывает Головину, что использует Магницкого как своего агента. Дьяк получает от него напрямую доклады о положении дел в школе – «приказал ему о всяких поведениях [британцев] сказывать до приезда Вашей милости мне», – а затем на основании этих докладов дает указания и наставления британцам: «приусматривая что он [Магницкий] приносит о порядке совершенном, призвав их в палату и сам к ним ездя, почасту говорю»240. Именно с именем Магницкого и его «тщанием безленостным» связывает Курбатов в донесении царю и первое достижение школы – подготовку шестерых навигаторов к отправке на корабли в следующую весеннюю кампанию241.

Как мы видим, в управлении Навигацкой школой Курбатов опирался на кружок своей клиентеллы; однако при ближайшем рассмотрении кружок этот оказывается лишь частью более обширной социальной сети. Бросается в глаза проступающая в источниках общность культурных аффилиаций ключевых лиц, причастных к деятельности школы в тот период, включая самих Курбатова и Магницкого, – их принадлежность к кругу позднемосковских книжников с характерной для него ориентацией скорее на католический, греко-латинский (а не на северный, протестантский) вариант барочного Запада. Как мы увидим, речь идет не просто о культурных симпатиях, но об устойчивых отношениях, которые зачастую проходили поверх социальных барьеров и связывали представителей духовенства с членами приказной корпорации и с торговыми кругами.

Принадлежность Леонтия Магницкого к этому кругу хорошо известна. Хотя предположения о том, что Магницкий некогда тоже обучался в Славяно-греко-латинской академии, пока не подтверждены документально, он, несомненно, обладал разветвленными связями в среде книжников, группировавшихся вокруг академии и Московского печатного двора. Связи эти ярко проявились в известном деле Дмитрия Тверитинова, обвиненного в 1713 году в ереси242. Именно в доме Магницкого, на заранее устроенном для этого званом обеде и произошел многочасовой диспут, положивший начало всему делу, причем в специально подготовленном к диспуту выступлении Магницкого, как и в его записке по итогам диспута, видна серьезная книжная и, конкретнее, теологическая подготовка математика243. Магницкого связывали близкие отношения и с ректором академии Феофилактом Лопатинским, и с настоятелем Александро-Невской лавры Феодосием Яновским (называвшим себя «старинным другом» учителя), а сама записка Магницкого по делу Тверитинова, как предположил А. В. Лаврентьев, могла быть адресована новгородскому митрополиту Иову244. Еще один виднейший книжник, глава Московского печатного двора и питомец академии Ф. П. Поликарпов играл ключевую роль в подготовке публикации знаменитой «Арифметики» Магницкого, которая на протяжении десятилетий будет оставаться стандартным учебником по этому предмету в России245. Наконец, среди приверженцев и близких товарищей Магницкого фигурируют и «торговый человек» И. И. Короткий, профинансировавший, среди прочего, перевод на русский сочинения Софрония Лихуда «О силе риторической», и переводчик этого текста, грек Козьма Святогорец, живший с 1698 года в Чудовом монастыре246. О плотности этой сети книжников говорит хотя бы такой курьезный факт, что и Магницкий, и его будущий оппонент Тверитинов, и участвовавший в создании «Арифметики» будущий основатель первой частной типографии Василий Киприанов оказываются земляками – выходцами из Осташкова247.

Принадлежность Курбатова к этому же кругу московских книжников также не составляет секрета248. Мы ничего не знаем о юности и образовании дьяка, но его хозяин, боярин Шереметев, был видным западником именно позднемосковского, латинского образца: он вырос в Киеве, а по некоторым сведениям, даже обучался какое-то время в Киево-Могилянской академии. Культурные симпатии боярина, конечно, не могли не влиять на общую атмосферу в его доме и не определять характер образованности его приближенных, к которым относился и Курбатов. Характерно, что едва ли не все фигуранты дела Тверитинова так или иначе вращались и вокруг дома Курбатова: здесь бывали, жили и вели богословские диспуты и сам Тверитинов, и выступивший на стороне Магницкого московский вице-губернатор В. С. Ершов (еще один выходец из боярских людей и «прибыльщик»), а также, судя по всему, и Козьма Святогорец249. До открытия Навигацкой школы в доме Курбатова жил и работал над «Арифметикой» и сам Магницкий, причем не один, а с неизвестными нам «товарыщи» – возможно, в их число входил и Василий Киприанов250. Характерно, что с самого начала к Навигацкой школе причисляется переводчик не с какого-нибудь языка, а именно с греческого и латинского – бывший ученик Типографской школы, академии Лихудов и итальянской школы Федот Агеев251. Близкий к Магницкому торговый человек И. И. Короткий был также хорошо известен Курбатову, который рекомендовал его Петру на роль торгового агента в Амстердаме252.

Существенно, что и Магницкий, и Курбатов принадлежали не просто к одному и тому же социальному и культурному кругу, но к одной из сторон будущего, по выражению В. М. Живова, «церковно-политического противостояния» 1710–1720-х годов, а именно – к «латинствующей» партии Стефана Яворского253. Свидетели, встречавшиеся с боярином Шереметевым во время его европейского турне, сообщают о его симпатиях к католицизму и латинской образованности – или, во всяком случае, о его крайне свободных взглядах на различия между католической и православной церквями; впоследствии Шереметев отметился контактами с полоцкими иезуитами254. На этом фоне примечательно, что московские иезуиты как о несомненном факте сообщают об обращении Курбатова в католичество во время его поездки с Шереметевым в Рим – и уточняют при этом, что Курбатов был обращен «в латинство или в унию» одним из представителей ордена и даже произнес исповедание новой веры в доме секретаря ордена в Риме255.

Более того, иезуит Эмилиан доносил в июле 1699 года, что по возвращении из Европы Курбатов искал контактов с представителями ордена в Москве. Далее Эмилиан таинственно сообщает, что «Курбатов, человек довольно простоватый, взял на себя такое дело, которое, правда, само по себе и не очень большой важности, но может наделать много зла у этого подозрительного народа» (то есть у русских)256. О каком деле идет речь, из сообщения Эмилиана непонятно, но сохранилась адресованная к папе римскому «супплика» Курбатова, датированная апрелем 1698 года. В обращении этом открыто заявляются миссионерские намерения автора: он просит понтифика снабдить его книгами и образованными сотрудниками из числа чехов и поляков, опираясь на которых он мог бы склонять детей московской знати к «verae catholicae ecclesiae». Преподавание математики и архитектуры описывается здесь как способ привлечь в школу московскую аристократическую молодежь. Своего господина Шереметева Курбатов прямо представляет эмиссаром, специально направленным патриархом Адрианом искать помощи Рима в борьбе с проникающей в Россию «лютеранской и кальвинистской ересью» (haeresibus lutheri et calvini)257.

Сам по себе факт возможного обращения Курбатова в католичество, если он действительно имел место, не особенно примечателен – и уж во всяком случае, не исключителен для того времени. Не только Стефан Яворский, но и ставший как раз в эти годы ректором Московской академии Палладий Роговский, да и сам Феофан Прокопович также принимали католичество или унию, чтобы получить возможность обучаться в западноевропейских католических училищах258. Более любопытно, что инициатива Курбатова хорошо согласуется с общим всплеском интереса к латинской учености со стороны Петра в этот период. Появление указа о создании Навигацкой школы близко совпадает по времени с возложением на Стефана Яворского обязанностей местоблюстителя патриаршего престола (16 декабря 1700 года), а в сентябре 1701 года последовало формальное утверждение Петром привилегии Киевской академии. Тогда же быстро «латинизируется» за счет привлечения киевских учителей и Московская академия. На 1700–1701 годы приходится и расцвет собственно иезуитской школы в Москве, организованной чехами Яном Миланом и Яном Берулой и рекрутировавшей десятки представителей московской знати при видимо одобрительном отношении Петра259. Разговоры о недопустимо терпимом отношении Петра к католицизму велись в эти годы не только среди москвичей, но и среди иноземных офицеров-протестантов260. В этом смысле, хотя заигрывание Курбатова с иезуитами в последние годы XVII века и соответствовало культурной ориентации его социального круга, одновременно оно могло, в глазах «прибыльщика», отвечать и намерениям самого Петра.

Можно ли связать деятельность Курбатова в Навигацкой школе и его последующее настойчивое внимание к развитию школ с его католическими контактами? Вот примечательная деталь: подьячий Иван Авксентьевич Хрипунов, привлеченный, как мы помним, в Оружейную палату по прямому ходатайству Курбатова, некоторые свои служебные документы, обращенные к Магницкому, подписывает по-латыни, Scriba Joannes Chripunov, причем встречаются и записки Хрипунова, целиком написанные на латыни261. Любопытно, что в одном из таких писем «scriba Joannes» Хрипунов называет Магницкого «Леонтий Филиппович, amantissime Frater et socius, et comes, а паче benefactor et dominus», а в другом адресуется к нему «Domine Benevolentissime Леонтий Филиппович»262. Почему подьячий Хрипунов, ближайший сотрудник Курбатова, называет учителя Магницкого, служащего подведомственной ему школы, «братом», «сотоварищем», «благодетелем» и «господином»? Следует ли обращение «Frater» понимать буквально – как признак общей принадлежности к некоему «братству»-ордену или это лишь формула вежливости? В одном из писем к учителю подьячий подписывается «amicus et discipulus»: похоже, Магницкий в какой-то момент являлся наставником Хрипунова – но наставником какого рода?263 Наставлял ли он его в математике, в латыни или в чем-то ином? И где вообще этот бывший боярский холоп мог выучить латынь? Ответить на эти вопросы мы пока не можем. Но, во всяком случае, изложенные обстоятельства указывают на то, что ключевые деятели Навигацкой школы, которым она и обязана своим становлением в первой половине 1700-х годов, не просто принадлежали к одному социальному кругу, но были объединены и общей культурной ориентацией.

Было бы анахронизмом считать, что подобная культурная ориентация автоматически транслировалась в принадлежность к некоей «партии». Показателен пример И. А. Мусина-Пушкина. Этот влиятельный вельможа был сам учеником академии Лихудов, и в 1701 году никто иной, как Курбатов, рекомендовал его царю как подходящего кандидата на должность управителя церковными имуществами – тем не менее в итоге Мусин-Пушкин оказался в лагере противников Яворского264. Да и сам Феофан Прокопович, конечно, принадлежал к той же самой среде: размежевание между «латинствующими» и «протестантской» партией Петра и Прокоповича, столь ярко проявившееся в деле Тверитинова, оформилось и обострилось постепенно, на протяжении первого десятилетия XVIII века; оно отражало не только нарастающее неприятие «латинствующими» петровской церковной политики, но и столкновения и соперничество между Стефаном Яворским и Феофаном Прокоповичем, и шире, между противоборствующими придворными группировками. Тем не менее, хотя переписка между Хрипуновым и Магницким вовсе не обязательно является эхом какого-то крипто-католического заговора, очевидная в ней общность культурных симпатий, несомненно, способствовала установлению прочных неформальных связей, выходивших за рамки официальных иерархий. Наличие этих связей делает ориентацию Курбатова именно на Магницкого вполне объяснимой.

Труднее сказать, насколько эти культурные симпатии повлияли собственно на организацию преподавания в Навигацкой школе, какие интеллектуальные, этические и эстетические взгляды могли быть заложены в учебные материалы и преподавательские практики в ней. Поскольку архив школы, к сожалению, утрачен, основным доступным нам текстом, отражающим установки ее создателей, остается знаменитая «Арифметика» Магницкого – и судя по ней, это были установки не на узкоутилитарное, техническое, справочное знание, но на формирование мировоззрения, даже на воспитание эстетического чувства читателя. Яркий образчик барочного гуманизма, «Арифметика» включает и общефилософские рассуждения, и цитаты из Священного Писания и отцов церкви; ее главы предварены стихотворениями, аллегорическими изображениями, позаимствованными из более раннего букваря самого Поликарпова, «Алфавитара» Евфимия Чудовского и даже трудов Яна Коменского. В самих стихотворениях развиваются традиционные для барочной поэзии мотивы «вертограда», уподобление сада – наукам и мудрости, а добродетельных детей – цветам. Вторя букварям Симеона Полоцкого и того же Поликарпова, вирши в «Арифметике» призывают учеников к прилежному учению, представленному, в том числе, и как «полезное» и богоугодное дело265.

Публикация «Арифметки» имела также и вполне прагматический смысл. Книга эта не была для школы побочным продуктом, какой-то личной затеей Магницкого: наоборот, ее создание было абсолютно центральным для самопрезентации всего предприятия, на нее делалась ставка в карьерно-придворных стратегиях Курбатова и его клиентеллы. Как мы знаем, поручение подготовить «на словенском диалекте, избрав от арифметики и геометрии и навигации, поелику возможно, годную к тиснению книгу» содержалось уже в распоряжении от 22 февраля 1701 года о причислении к школе Магницкого (по всей видимости, инспирированном Курбатовым)266. Когда книга была подготовлена и представлена Магницким (21 ноября того же года), Курбатов не забыл подчеркнуть успешную реализацию взятой им на себя задачи и успешную работу рекомендованного им эксперта: Оружейная палата готовит специальные подносные экземпляры книги для Петра и Головина267. Курбатов как один из руководителей Оружейной палаты играл ключевую роль и в издании «Арифметики», вышедшей огромным для того времени тиражом в 2400 экземпляров: книга печаталась как «неокладное издание», то есть не за счет Печатного двора, а на «наемных станах» за счет внешнего заказчика – все той же Оружейной палаты268. Иными словами, выход «Арифметики» символизировал собой успех школы и ее создателя на том этапе, когда до каких-то осязаемых образовательных достижений было еще очень далеко.

Издание книги дает Курбатову и повод лоббировать материальные интересы. Уже ставя перед Петром вопрос об издании «Арифметики», дьяк сразу оговаривает будущее вознаграждение Магницкому: «Леонтию с товарыщи, изволишь от того собрания [выручки от продажи книги] пожаловать некоторую малую часть». В дальнейшем, ссылки на успешную подготовку издания используются Курбатовым и для обоснования его настойчивых требований повысить Магницкому жалованье. Помимо денежных выплат, в марте 1703 года Магницкому пожалован двор на Лубянке, а в 1704 году Оружейная палата оплачивает счета «за построенное Магницким на новопостроенном его дворе в полатах и на дворе всякое строение» и даже расходы на пошив учителю саксонского кафтана и другого платья «за его непрестанные прилежные в навигацких школах в учении труды»269. Хотя решения о награждении учителя и принимаются по указу государя и по челобитной самого Магницкого, едва ли бы они могли состояться без поддержки влиятельного дьяка, курирующего школу. И действительно, указ о выделении Магницкому дворового места на Лубянке несет «припись» самого Курбатова270. Позднее аналогичным образом Курбатов поддерживал и привлеченного Магницким к работе над «Арифметикой» Василия Киприанова: в 1704 году дьяк успешно ходатайствовал о передаче ему в награду за работу над «Арифметикой» каменной лавки и двух «скамейных мест», а в 1705 году добился выдачи Киприанову не просто разрешения на открытие первой частной типографии, но и государственной ссуды на ее устройство и предоставление ему монополии на издание гражданских гравюр. Создаваемой типографии при этом велено было быть в ведении Ратуши, куда к тому времени перешел «прибыльщик», и лично Курбатова. В результате, Курбатов мог и дальше оказывать Киприанову поддержку, расширяя одновременно границы своей административной ниши271.

Итак, усилия Курбатова, как мы увидели, сыграли ключевую роль в становлении Навигацкой школы на начальном этапе ее истории. Однако вскоре в его карьере наступает крутой поворот: уже в феврале 1705 года Курбатов становится инспектором Ратуши – органа с широчайшими полномочиями по управлению всем городским населением страны; тогда же под его ведением оказывается и Канцелярия каменных дел272. Это назначение, несомненно, было повышением, и дьяк активно принялся осваивать свою новую позицию. Но одновременно его переход на новую должность означал, что Курбатов не мог больше лично опекать училище на Сухаревой башне; более того, Курбатов забрал с собой в Ратушу и Хрипунова с Обуховым, близких к нему подьячих, непосредственно ведавших школой. В августе 1706 года умирает и глава Оружейной палаты Головин – и Навигацкую школу передают в ведение Федора Матвеевича Апраксина и возглавляемого им Приказа воинского морского флота. Самого же Курбатова Петр в 1711 году, вопреки его собственному желанию, направляет руководить Архангельской губернией в звании вице-губернатора. Хрипунов, «discipulus» учителя Магницкого, был произведен в дьяки и последовал за своим патроном в Архангельск273. Именно в Архангельске Курбатов попытается, по собственной инициативе, открыть школу для солдатских детей, используя свои полномочия вице-губернатора для сбора с местного населения «добровольных» пожертвований на нее – эти сборы потом будут фигурировать, наряду с другими его проступками, в предъявленных Курбатову обвинениях. Чуть позднее, уже под следствием, он сочинит свои «пункты о Кабинет-коллегиуме» 1721 года, где в наиболее развернутом виде изложит свои мысли по поводу образования. Среди прочего, опальный вице-губернатор будет пространно доказывать необходимость открытия «академий свободных разных наук» и «учительных школ», в том числе и со ссылками на европейский опыт274.

Несмотря, однако, на отъезд и последующую опалу Курбатова, Навигацкая школа сохранила устойчивость – и, как кажется, в значительной степени это связано с тем, что учитель Магницкий мог опираться на поддержку не только персонально Курбатова, но и более широкого круга книжников, который они оба представляли. Действительно, позиции Магницкого в школе не только не ослабли, но даже усилились и, как мы увидим, были официально закреплены. Из материалов дела Тверитинова видно, что и после назначения Курбатова на Двину его московский дом остается одной из точек притяжения для столичных книжников, как и дом самого Магницкого, который посещает, например, и влиятельный вице-губернатор Ершов275. Примечательно, что, прибыв в 1714 году в Санкт-Петербург для дачи в Сенате показаний по делу Тверетинова, Магницкий первым делом отправился за советом именно к Ф. М. Апраксину, новому куратору школы. Хотя адмирал сильно опасался возможных политических последствий, в деле Тверитинова он вполне сознательно и последовательно поддерживал партию Яворского. Отметим, что Апраксин, как и Головин, был связан дружескими отношениями с Шереметевым, первым патроном Курбатова276. Связи Магницкого с адмиралом также могли иметь давнюю историю, поскольку братья Апраксины отметились контактами с тем же кругом книжников: среди прочего, Петр Матвеевич, брат адмирала, учился в 1686 году латыни у Яна Белобоцкого277. Следует полагать, что возможностью зайти к такому влиятельному вельможе и попросить у него помощи и совета по политическому вопросу Магницкий был обязан не столько своему скромному статусу учителя, сколько своей репутации книжника и принадлежности к соответствующим кругам.

По документам видно, что после перехода Курбатова в Ратушу Головин уже в июле 1705 года поручает школу стольнику Дмитрию Петровичу Протасьеву, своему дяде – одному из двух мирян (вторым был И. А. Мусин-Пушкин), которых Курбатов в октябрьском письме 1700 года рекомендовал Петру для «временного в духовных [делах] управления»278. Хотя поначалу ведение Сухаревой башни, как кажется, не было закреплено персонально за кем-то из дьяков Оружейной палаты, уже в августе мы встречаем первые документы, направляемые в школу за подписью Андрея Александровича Беляева (ум. ок. 1718), дьяка, а затем адмиралтейского комиссара, который и будет играть абсолютно ключевую роль в управлении Навигацкой школой на протяжении последующих десяти лет279.

О ранней биографии Беляева, как и большинства других приказных того времени, мы знаем крайне мало280. Из документов ясно, однако, что в период своей службы в Приказе воинского морского флота, а затем в Адмиралтействе он был не просто чиновником, но ближайшим доверенным лицом Апраксина. Как это было характерно для сановников той эпохи, канцелярия Апраксина занималась и обеспечением его деятельности как главы морского ведомства, и его личными и хозяйственными делами. В известном смысле, до своего переезда в новую столицу Беляев был своего рода полномочным представителем Апраксина в Москве. Он заведовал, в том числе, достройкой дома адмирала, поместными тяжбами его брата, заказывал для адмирала алмазные пуговицы и так далее281.

Вел Беляев и полупредпринимательскую деятельность, где нужды флота и интересы Апраксина как крупного подрядчика были неразделимы: именно в интересах адмирала Беляев управлял в 1710-х годах полотняными дворами в Москве, обещая Апраксину, что «прибыль от того можно, за помощью Всевышнего, получить немалую»282. Управление это, впрочем, было не слишком успешным – Беляева в итоге обвинили в том, что он чуть не разорил фабрику и поставлял на флот гнилую парусину283. Показательно письмо, направленное Апраксиным Беляеву в 1715 году. Адмирал узнал от князя Якова Федоровича Долгорукова, что «суконное дело на Москве произошло в изрядное действо» и что много сукна закупается теперь на армию. В связи с этим Апраксин поручает Беляеву разведать, «как оный завод произошел в действо, и каким образом сукна подряжают», чтобы завести такое же производство в апраксинских владениях в Азовской губернии284.

Стараясь услужить Апраксину, Беляев, конечно, не забывал и себя, как это видно из списка накопленной им недвижимости. Его дом в Санкт-Петербурге, как выясняется, был достаточно представительным, чтобы царь мог после смерти дьяка пожаловать его адмиралу Джорджу Паддону; дополнительно подчеркивает тесные отношения Беляева с Апраксиным тот факт, что дом этот находился рядом с собственным домом адмирала. В Москве за Беляевым числился загородный дом «на реке Яузе против Андрониева монастыря со всеми строениями», пожалованный в итоге П. А. Толстому; и трехэтажный каменный дом в Огородной слободе, окруженный каменным же забором с железными решетками, оказавшийся настолько привлекательным, что его долго и настойчиво домогался сам А. И. Остерман285.

В качестве доверенного лица высокопоставленного сановника Беляев и сам оказывается прожектером. Например, в марте 1714 года он предлагает Апраксину обратиться к Петру с идеей ведения нового налога – сбора с морских и речных судов. Как и положено в прожекте, идея обосновывается «самой государственной денежной нуждой и войной», стремлением «учинить помощь государственную». Столь же традиционны и заверения, что новый налог не повлечет для населения «тяжелости, ибо как наниматель, так и наемщик [судов] в розговоре своем оное [налоговое бремя] розверстывать, ведая указ, будут обще». Новая идея предлагается не случайно – Беляев указывает, что администрированию подобного сбора, если он будет одобрен, «прилично» быть под ведением его патрона как главы Адмиралтейства, заведующего всеми судами в государстве вообще (а значит, конечно, под ведением и самого Беляева). В отличие от обычных писем Беляева, данный проект красиво выписан и представлен в двух экземплярах – очевидно, для представления самому Петру286.

Хорошо был Беляев знаком и с делами Навигацкой школы, и с ее учителями. Свидетельств его принадлежности к кругу московских книжников у нас нет, но службу свою в Оружейной палате он начинал под руководством все того же Курбатова. В 1701 году в Оружейной палате числился подьячий Андрей Беляев, а в 1705 году Беляев уже указан как один из двух дьяков в палате, то есть он был назначен на освобожденную Курбатовым вакансию287. Более того, Беляев в эти годы был, похоже, близким сотрудником Курбатова. Среди бумаг Петра находится недатированное письмо, которое направили царю «всеубожайшии сироты и не годнии твои, великого государя, раби», подписавшиеся, в соответствии с нормами московского эпистолярного этикета, как «Алешка» Курбатов и «Андрюшка» Беляев. Двое приказных запрашивают тайную аудиенцию у государя: цель встречи, по их словам, состоит в том, чтобы информировать Петра о «некотором в похищении твоея, великого государя, казны деле знатной особой». Ни имя преступника, ни обстоятельства преступления в письме, конечно, не раскрываются, но зато авторы многословно заверяют государя в собственных верности и рвении и столь же красочно описывают ту ненависть и опасности, которым они подвергаются за свою верность со стороны неназванных злодеев288.

Учитывая тесные связи Беляева с Курбатовым, неудивительно, что у него, похоже, установились и прекрасные отношения с Магницким – и что он оказался глубоко вовлечен в дела Навигацкой школы. Переход Беляева на службу в Приказ воинского морского флота примерно совпадает по времени с передачей школы в ведение Апраксина. Адмирал, разумеется, постоянно находился в разъездах, а с основанием Санкт-Петербурга проводил большую часть времени в новой столице, так что управление школой и переписку по школьным делам он вел именно через Беляева289. Беляеву, например, доверяется подбор учеников для определения на те или иные должности на основании рекомендаций учителей: «по осмотру и под отметою над именами адмиралтейского комиссара Андрея Александровича Беляева отосланы были в артиллерию с указом школьные ученики»290.

Более того, Беляев все больше и больше втягивается в роль патрона школы, представляя и отстаивая перед лицом Апраксина ее нужды и интересы. Беляев требует от адмирала распоряжений о деятельности школы, напоминает о необходимости распределить на службу окончивших курс учеников и добивается соответствующих указаний государя, ходатайствует о повышении жалованья учителям и защищает учеников (а вместе с тем, и собственные прерогативы) от поползновений со стороны других ведомств291. Самое главное, именно Беляеву школа обязана сохранением финансирования. Поскольку утвержденного штата школы не существовало, расходы были непредсказуемы и имели тенденцию расти; в частности, по мере того, как ученики переходили от освоения азов к изучению «высшних» наук, повышалась и ставка положенных им «кормовых денег». В результате, к началу 1712 года на содержание школы требовалось уже до 10 000 рублей в год. Средства эти поступали из двух источников: во-первых, это были доходы Серебряного и Медного монетных дворов, и во-вторых, специальные сборы, которыми были обложены восемнадцать аристократических семей – так называемые «царедворцы», – временно освобожденные за это от обязанности лично нести военную службу. Монетные дворы были подведомственны возглавляемому Апраксиным Приказу воинского морского флота, причем ведал ими все тот же Андрей Беляев, поэтому передача средств от монетных дворов Навигацкой школе происходила относительно гладко. В 1711 году, однако, монетные дворы отошли в ведение Сената, а «царедворцев» отправили на службу в Белгород, так что платежи от них прекратились. В результате Навигацкая школа осталась без средств к существованию, и ни сам государь, ни Сенат не спешили определить иные доходные статьи, из которых ее можно было бы содержать. Лишь благодаря настойчивым требованиям Беляева удалось сначала получить 2000 рублей на самые неотложные нужды, а затем и восстановить финансирование школы из прежних источников. По этому случаю впервые была зафиксирована и смета на ее содержание.

Из этого эпизода видно, как важно было для успеха дела наличие мотивированного – причем, неформально мотивированного – административного предпринимателя. Поскольку начиная с 1711 года Апраксин больше не контролировал монетные дворы напрямую, для получения каждого платежа требовалось теперь лоббирование и давление со стороны Беляева. В мае 1712 года Беляев докладывает, что нехватка денег приводит к участившимся побегам учеников, а к февралю 1714 года выплата жалованья учителям и «кормовых денег» студентам задерживалась уже почти на полгода. В апреле 1714 года Беляев предъявляет Апраксину чуть ли не ультиматум: «ежели оной [школе] быть, то потребно на содержание ее деньги, а буде даваться не будут, то истинно лучше распустить, понеже от нищенства и глада являются от школяров многие плутни». Тем не менее распускать школу он, конечно, не хочет: наоборот, Беляев предлагает даже расширить прием в школу и вызывается, если нужно, рекрутировать дополнительно тысячу учеников292. В итоге, именно благодаря Беляеву школа продолжала принимать новых учеников и получала, несмотря на все задержки, необходимое финансирование. И, разумеется, радея о благе школы, Беляев не забывает и своих друзей, специально ходатайствуя перед Апраксиным о повышении жалованья «бедному Магницкому»293.

Несмотря на легенды, получившие хождения еще в XVIII веке, у нас нет документальных подтверждений личного участия Петра ни в обсуждении устройства Навигацкой школы в целом, ни в разработке ее программы294. Вся известная нам переписка с Петром по поводу Навигацкой школы носит односторонний характер – это обращения к царю, о реакции которого на эти обращения нам ничего неизвестно. В отсутствие четко сформулированного самим Петром видения и педагогические методы, и организационная структура Навигацкой школы неизбежно должны были отражать личный опыт и интересы предприимчивого патрона этого училища и его сотрудников. При этом ни методы, ни структура эти – ни даже сама программа обучения на Сухаревой башне – так никогда и не удостоились обсуждения в каких-либо правительственных органах. Не были они и зафиксированы на бумаге: у Навигацкой школы не было ни устава, ни регламента, ни утвержденного штата. Поэтому, как и в случае с училищами предшествующего периода, само устройство школы нам приходится реконструировать на основании финансовых документов, отражающих выплаты учителям и ученикам, или на основании обрывочных фраз в рутинной переписке.

На основании этих сведений можно сделать вывод, что, подобно другим училищам того времени, Навигацкая школа существовала как полуавтономное подразделение конкретного правительственного органа, в данном случае сначала Оружейной палаты, а затем флотского ведомства. Этот орган служил источником финансирования, занимался администрированием училища и выполнял квазисудебные функции в случае возникновения разногласий и инцидентов. Численность обучающихся в школе не была установлена заранее, но определялась от случая к случаю, путем получения разовых инструкций из вышестоящих инстанций по мере зачисления новых учеников295. Не существовало и фиксированной сметы: уровень фактических расходов на школу устанавливался в процессе сложного взаимодействия между учителями и ведающими школу администраторами. Наконец, как и в случае более ранних школ, не была четко определена социальная группа, из которой следовало рекрутировать учеников (в Типографской школе: «иных, которые похотят учиться, всяких чинов ученики»; в «Привилегии на Академию»: «всякого чина, и сана и возраста люд[и]»; в Навигацкой школе: «ко учению, усмотряя, избирать добровольно хотящих, иных же паче и со принуждением»); в результате в школу зачислялись выходцы из самых разных слоев населения, привлеченные выплатой «кормовых денег»296.

Насколько мы можем судить, учителя пользовались значительной автономией в том, что касалось преподавания и дисциплины в школе, особенно на раннем этапе. Правда, в конце 1700-х – начале 1710-х годов, когда Сухарева башня попадает в ведение адмирала Апраксина и флотских чиновников, вмешательство извне в школьные дела становится более заметным. Появляются, например, требования вести учет прогулов и ежемесячно представлять соответствующие доклады, чтобы государева казна не расходовалась напрасно на выплату «кормовых денег» за пропущенные учениками дни297. В 1709 году Магницкому напоминают о необходимости вести классы дважды в день, утром и вечером, и в целом обеспечивать «всеприлежное радение» со стороны учащихся. Для этого ему предписывалось выбрать из числа старших школьников двух человек, которые помогали бы ему следить за прочими, подобно тому, как это должны были делать старосты-«надсматривальщики» в Типографской школе298. Последующими указами ученикам запрещалось покидать школьный двор в течение дня под любым предлогом: контроль за соблюдением этого запрета возлагался на солдат, которых теперь регулярно назначали на дежурство при школе299.

Но, несмотря на эту нарастающую бюрократизацию, Навигацкая школа, подобно позднемосковским училищам, воспринималась и ее сотрудниками, и их внешними контрагентами как группа учеников и «подмастерьев», объединенных фигурой учителя-«мастера». И действительно, Фархварсон и другие учителя значились в расходных ведомостях Оружейной палаты бок о бок с прочими ремесленниками, такими как часовщики или граверы, многие из которых тоже имели своих учеников, осваивавших под руководством «мастеров» соответствующее ремесло. Непонятно даже, существовало ли на практике какое-то четкое распределение обязанностей между Магницким и британцами. Хотя за Фархварсоном и закрепился титул «профессора», каковы точно были его полномочия и обязанности, мы не знаем – видно лишь, что он получал более высокое жалованье и обладал неким старшинством среди преподавателей. Что до Магницкого, то хотя его и назначили как будто в помощь британцам («в тех же науках у вышеозначенных учителей <…> быть»300), в ходе кампании по массовому зачислению учеников в 1702 году подьячие Оружейной палаты предпочитали переписываться именно с ним, причем обращение к учителю, по понятным причинам, зачастую носило более личный характер: «бил челом в ученики Печатного приказа подьячий Федор Васильев, и челобитную подал, и по челобитной велено его отослать в школу, и ты, Леонтий Филиппович, изволь его принять». Расписки, подтверждающие прибытие учеников, однако, оформлялись от имени Фархварсона, например: «по указу великого государя посланы в школу в обучение Федор Васильев сын Соболев да Федор Барышников, которых принял учитель Андрей Фархварсон с товарыщи»301. Именно Магницкий расходовал деньги на покупку для школы припасов; к Магницкому обращена и сохранившаяся переписка со школой по дисциплинарным вопросам (побеги и опоздания учеников, наказания за разные «продерзости», штрафы)302. К 1705 году, несмотря на его более низкие по сравнению с британцами жалованье и ранг, именно Магницкий, пожалуй, играет в Навигацкой школе ведущую роль: он не только обгоняет Фархварсона по числу учеников, но и вторгается в преподавание «вышних» дисциплин, которые вроде бы должны были быть закреплены за профессором. В этом году в списках показано лишь 30 учеников, которые «совершили науку навигации у иноземца Андрея Фархварсона с товарищем», и уже 34 человека, которые «совершили науку навигации» у Магницкого303.

Поскольку о существовании в школе утвержденной кем бы то ни было программы обучения нам ничего неизвестно, реконструировать содержание обучения на Сухаревой башне нам по-прежнему приходится на основании расходных ведомостей, отражающих размер выплачиваемых ученикам «кормовых денег», который, в свою очередь, зависел от их успехов в учебе – от того, насколько далеко они продвинулись в «науках». Судя по этим расходным ведомостям, школьники последовательно осваивали определенный набор предметов, каждый из которых составлял отдельный этап обучения; соответственно, освоение того или иного предмета определяло и нечто вроде ранга данного ученика. На самой низшей ступени стояли ученики, находившиеся «в арифметике»; за ними шли ученики «в геометрии», «в тригонометрии», «в навигации плоской», «в навигации меркаторской», «в сферика», «в диурналах» (имеется в виду искусство ведения судового журнала), «в астрономии» и «в географии». В каждый конкретный момент ученик, насколько можно судить, изучал только один из этих предметов, причем ни численность учеников в каждом предметном классе, ни продолжительность обучения не были зафиксированы. Не предполагалось, что каждый ученик обязательно должен пройти эту последовательность до конца: его могли в любой момент отчислить из школы за «непонятность», перевести на действительную службу или отправить с каким-либо поручением304. Бросается в глаза, что на Сухаревой башне не преподавали ни строевую подготовку, ни фехтование, ни танцы – несмотря на то, что все эти предметы, казалось бы, отвечали запросам молодых дворян, которые к этому времени все чаще воспринимали себя как представителей «шляхетства», европейского благородного сословия305.

[235] Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг. С. 467–468, 471, 478–479; Бенда В. Н. Деятельность военно-специальных учебных заведений. С. 18.

[236] НИА СПбИИ РАН. Кол. 95. Оп. 2. Д. 50а. Л. 26 – 27 об.

[237] Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг. С. 466.

[238] Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 293.

[239] РГАДА. Ф. 160. Оп. 1. 1703. Д. 8. Л. 50.

[240] РГАДА. Ф. 160. Оп. 1. 1702. Д. 11. Л. 23 – 23 об.; Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 293.

[241] Там же. 1703. Д. 8. Л. 50.

[242] Реконструкция этой среды предложена в: Лаврентьев А. В. Люди и вещи. С. 83–90. О деле Тверетинова см.: Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России ХVIII в. М., 2003. С. 247–252, 265–270, 307, 321–323. О связях Магницкого и его возможном обучении у Лихудов см.: Лаврентьев А. В. Люди и вещи. С. 72; Денисов А. П. Леонтий Филиппович Магницкий. С. 19–23. Список 147 известных на сегодня учеников академии приводится в: Рамазанова Д. Н. Братья Лихуды. С. 280–290.

[243] Буланин Д. М. Магницкий Леонтий Филиппович. С. 485; Лаврентьев А. В. Люди и вещи. С. 88; Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. С. 307–308.

[244] Лаврентьев А. В. Люди и вещи. С. 75, 78. См. также: Магницкий Л. Ф. Записка Леонтия Магницкого по делу Тверитинова // Памятники древней письменности и искусства. СПб., 1882. Т. 38. С. 22, 232–233.

[245] Буланин Д. М. Магницкий Леонтий Филиппович. С. 483–484; Лаврентьев А. В. Люди и вещи. С. 78.

[246] Лаврентьев А. В. Люди и вещи. С. 87–88.

[247] Сам Магницкий мог быть также связан родственными связями и с Макарием (Теляшиным), митрополитом Сибирским, и Нектарием, основателем Нилово-Столбенской пустоши (Буланин Д. М. Магницкий Леонтий Филиппович. С. 481; Лаврентьев А. В. Люди и вещи. С. 89). Примечательно, что позднее Курбатов командировал Магницкого как представителя от Ратуши именно в его родной Осташков (Жуковская А. В. От поручения к учреждению. С. 349).

[248] Лаврентьев А. В. Люди и вещи. С. 84–89.

[249] Там же. С. 85, 89; Магницкий Л. Ф. Записка Леонтия Магницкого. С. 50. Подробнее о Василии Ершове см.: Серов Д. О. Администрация Петра I. С. 42–43; Павлов-Сильванский Н. П. Проекты реформ. С. 124–126, 154–156.

[250] Лаврентьев А. В. Люди и вещи. С. 104.

[251] Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг. С. 468; Рамазанова Д. Н. Братья Лихуды. С. 294–295; Фонкич Б. Л. Греко-славянские школы. С. 156. Об Агееве см.: Рамазанова Д. Н. Итальянская школа. С. 64–66. Когда переводчик Федот Агеев умирает, Курбатов считает необходимым немедленно подобрать нового, Аггея Ботвиньина (Письмо А. А. Курбатова Ф. А. Головину, 9 сентября 1702. РГАДА. Ф. 160. 1702. Д. 11. Л. 33 – 33об).

[252] Лаврентьев А. В. Люди и вещи. С. 87–88.

[253] Живов В. М. Язык и культура в России XVIII в. М., 1996. С. 126–142; Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. С. 320–323; Тихонравов Н. С. Московские вольнодумцы начала XVIII в. и Стефан Яворский // Сочинения Н. С. Тихонравова. М., 1898. Т. 2. С. 156–304. Недавний обзор этого конфликта см.: Ivanov A. V. Reforming Orthodoxy. Р. 26–93.

[254] Заозерский А. И. Фельдмаршал Б. П. Шереметев. С. 21–23.

[255] Там же. С. 12–15, 20–29.

[256] Письма и донесения. С. 66–67.

[257] Курбатов A. A. Supplex epistula ab Alexio Kurbatov ad pontificem Innocentum XII missa // Сборник документов, относящихся к истории царствования императора Петра Великого / Под ред. Е. Ф. Шмурло. Юрьев, 1903. Т. 1. С. 359–362. Хотя Курбатов здесь и описывает преподавание математики лишь как способ привлечь в школу молодых дворян, заинтересованных в военной карьере, математика играла и существенную эпистемологическую роль в иезуитской педагогике, см.: Dear P. Discipline and Experience: The Mathematical Way in The Scientific Revolution. Chicago, 1995. Р. 32–62. О роли иезуитов в организации преподавания математики в ранних французских морских школах см.: Vergé-Franceschi M. Marine et Éducation sous l’Ancien régime. Р. 154–155, 207–209, 246.

[258] См., например: Сазонова Л. И. Литературная культура России. Раннее Новое время. М., 2006. С. 36–37. О фило-католицизме среди русской аристократии в 1720–1730-х годах см., в частности: Успенский Б. А., Шишкин А. Б. Тредиаковский и янсенисты // Символ. 1990. № 23. С. 125–133.

[259] Об этих школах см.: Флоровский А. В. Латинские школы в России; Okenfuss M. J. The Jesuit Origins.

[260] Bushkovitch P. Peter The Great. Р. 202–204.

[261] НИА СПбИИ РАН. Кол. 95. Оп. 1. Д. 1. Л. 1, 5–8, 12, 18 – 18 об., 20 – 20 об.

[262] Там же. Л. 7, 20 об.

[263] Там же. Л. 5.

[264] О Мусине-Пушкине см.: Chrissidis N. A. An Academy at The Courts of The Tsars. Р. 176–177; обзор источников и литературы о нем см.: Там же. Р. 252 (сноска 78); Ivanov A. V. Reforming Orthodoxy. Р. 46, 49, 57.

[265] Okenfuss M. J. The Rise and Fall of Latin Humanism. Р. 57, 74–78; Буланин Д. М. Магницкий Леонтий Филиппович. С. 483; Брагоне М. К. Стихотворения в «Арифметике» Леонтия Магницкого // History and Literature in Eighteenth-Century Russia / Eds. S. Bogatyrev, S. Dixon, J. M. Harley. L London, 2013. С. 1–28. См. также: Каменева Т. Н. К истории создания «Арифметики» Магницкого // Книга. Исследования и материалы. М., 1984. Т. 48. С. 72–82. Сам текст см. в: Арифметика Магницкого. Воспроизведение подлинника. С приложением статьи П. Баранова (биографические сведения o Магницком и историческое значение его Арифметики). М., 1914.

[266] Разбор ключевых источников для написания «Арифметики» см. в: Брагоне М. К. Стихотворения в «Арифметике» Леонтия Магницкого.

[267] Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг. С. 466, 475; Куприянова Т. Г. Гражданская типография Киприановых // Российский архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. М., 1999. Т. 9. С. 11; Буланин Д. М. Магницкий Леонтий Филиппович. С. 483.

[268] Лаврентьев А. В. Люди и вещи. С. 93, 95. См. также: Куприянова Т. Г. Новые архивные сведения по истории создания «Арифметики» Л. Магницкого // Естественнонаучные представления Древней Руси. Счисление лет. Символика чисел. «Отреченные» книги. Астрология. Минералогия / Под ред. Р. А. Симонова. М., 1988. С. 279–282; Хмыров М. Д. Сведения о Василии Киприанове, библиотекаре Московской гражданской типографии при Петре I // Русский архив. 1866. Вып. 10. Стб. 1291–1300; Куприянова Т. Г. Гражданская типография Киприановых. С. 18–19.

[269] Лаврентьев А. В. Люди и вещи. С. 104–108; Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг. С. 477, 480. По меркам того времени Магницкий был уникально преуспевающим учителем. Показательно, что в 1715 году он бил челом в связи с тяжбой с князьями Петром Ивановичем и Борисом Ивановичем Прозоровскими о поместной земле в Юрьев-Польском уезде (пустошь Бородино и пустошь Глядячее); на каких основаниях учитель Магницкий мог претендовать на эту землю, неясно: РГАДА. Ф. 248. Оп. 9. Кн. 515. Л. 126–130.

[270] Лаврентьев А. В. Люди и вещи. С. 105.

[271] Бородин А. В. Московская гражданская типография и библиотекари Куприяновы // Труды Института книги, документа и письма. М., 1936. Т. 5. С. 59–67; Куприянова Т. Г. Гражданская типография Киприановых. С. 18–19; Бенда В. Н. Деятельность военно-специальных учебных заведений. С. 16.

[272] См.: Жуковская А. В. От поручения к учреждению; Серов Д. О. Администрация Петра I. С. 181.

[273] См.: Веселовский С. В. Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М., 1975. С. 557; Письма и бумаги императора Петра Великого. СПб., 1900. Т. 4. Ч. 2. С. 697; Письма и бумаги Петра. Т. 3. С. 353; Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России ХVII в. С. 608; Бегунов Ю. К. Новонайденное «Путешествие» по Русскому Северу начала XVIII века («Диурналы» и письма Матвея Жданова) // XVIII век. / Под ред. А. М. Панченко. СПб., 1991. Сб. 17. С. 221–248. См. письмо Курбатова к Петру в 1707 года. с просьбой о пожаловании Хрипунова в дьяки: РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 5. Л. 286. Пользуюсь случаем поблагодарить Д. О. Серова, указавшего мне на этот документ.

[274] Павлов-Сильванский Н. П. Проекты реформ. С. 84–85, 238–239; Серов Д. О. Строители империи. C. 99–133.

[275] Магницкий Л. Ф. Записка Леонтия Магницкого. С. 22, 232–233. О Василии Ершове см.: Серов Д. О. Администрация Петра I. С. 42–43; Павлов-Сильванский Н. П. Проекты реформ. С. 124–126, 154–156.

[276] Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. С. 321–322. О взглядах Апраксина см. также: Магницкий Л. Ф. Записка Леонтия Магницкого. С. 266; Заозерский А. И. Фельдмаршал Б. П. Шереметев. С. 189–191.

[277] Горфункель А. X. Андрей Белобоцкий – поэт и философ конца XVII – начала XVIII в. // Труды Отдела Древнерусской литературы. М., 1962. Т. 18. С. 191.

[278] РГАДА. Ф. 160. Оп. 1. 1705. Д. 14. Л. 6; Д. 8. Л. 80 об. Из переписки следует, что мать Головина была сестрой Протасьева.

[279] НИА СПбИИ РАН. Кол. 95. Оп. 1. Д. 1. Л. 43, 45. Из документов следует, что к 1718 году Беляев уже скончался и был заменен гвардии капитаном кн. Одоевским (Материалы для истории русского флота / Под ред. С. И. Елагина. СПб., 1867. Ч. IV. С. 334; Описание дел архива Морского Министерства за время с половины XVII до начала XIX столетия. СПб., 1882. Т. 3. С. 66).

[280] В 1673–1675 годах среди служащих Разрядного приказа упоминается подьячий Беляев, а в 1677–1583 годах среди служащих Приказа Казанского дворца фигурирует одноименный «молодой подьячий». Если один из них и есть интересующий нас Беляев, то к началу 1700-х годов он уже должен был быть немолодым человеком (Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России ХVII в. С. 63).

[281] РГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 75. Л. 57 – 57 об., 75 – 75 об.; см. также: Описание дел архива Морского Министерства за время с половины XVII до начала XIX столетия. СПб., 1879. Т. 2. С. 143, 465.

[282] Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 412–417.

[283] Соловьев С. М. История России. Кн. 8. С. 478–479.

[284] РГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 253. Л. 4 об.

[285] О передаче Паддону отписного двора Беляева в Санкт-Петербурге см.: Материалы для истории русского флота. Ч. IV. С. 334; Описание дел архива Морского Министерства. Т. 3. С. 375, 376, 474; Описание дел архива Морского Министерства за время с половины XVII до начала XIX столетия. СПб., 1891. Т. 6. С. 420, 424, 737; Тихонов Ю. А. Мир вещей в московских и петербургских домах сановного дворянства (по новым источникам первой половины XVIII в.). М., 2011. С. 208.

[286] РГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 75. Л. 17–18.

[287] Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг. С. 466. Первое из относящихся к школе писем, подписанное Беляевым, датируется августом 1705 года, хотя в этот момент, как кажется, он еще не назначен «ведать» училищем от имени Оружейной палаты (НИА СПбИИ РАН. Кол. 95. Оп. 1. Д. 1. Л. 43, 45).

[288] РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 53. Л. 248.

[289] См., например: РГА ВМФ. Ф. 176. Оп. 1. Д. 106. Л. 1–2.

[290] Там же. Л. 1082; НИА СПбИИ РАН. Кол. 95. Оп. 1. Д. 1. Л. 471.

[291] См., например: РГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 75. Л. 11, 52 об.

[292] Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 316–319, 323; Доклады и приговоры, состоявшиеся в Правительствующем Сенате в царствование Петра Великого / Под ред. Н. Ф. Дубровина, Н. В. Калачова. СПб., 1880. Т. 1. Кн. 1. С. 154–155, 393–394; Т. 2. Кн. 2. С. 15–16; роль Беляева в сохранении и развитии школы после ухода Курбатова из Оружейной палаты подчеркивается также в: Сукновалов А. Е. Очерки по истории военно-морского образования. С. 267–293.

[293] Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 312–313.

[294] Характерный пример устойчивости этой легенды – недавняя, во всех прочих отношениях великолепная работа В. П. Бенды. Автор пишет, что «в моменту объявления петровского указа об основании школы математико-навигацких наук ее учебная программа была разработана во всех деталях и согласована с Петром I». И далее: «Очевидно [sic! – И. Ф.], в одну из первых встреч с Фархварсоном <…> Петр подробно обсуждал с ним вопросы организации школы и, в первую очередь, ее учебный план и программу, а также процесс подготовки необходимых учебных пособий». Излишне говорить, что абсолютно никаких свидетельств того, что такая встреча (тем более «встречи», во множественном числе) и обсуждения имели место, исследователь не приводит (Бенда В. Н. Деятельность военно-специальных учебных заведений. С. 11).

[295] Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 293, 306, 322.

[296] Рамазанова Д. Н. Формирование учебной программы Славяно-греко-латинской академии // Образ науки в университетском образовании. Материалы XVII научной конференции. Москва, 27–29 января 2005 / Под ред. В. А. Муравьева. М., 2005. С. 227; Рамазанова Д. Н. Источники для изучения Итальянской школы Иоанникия и Софрония Лихудов (челобитные учеников и учителей) // Очерки феодальной России. М. СПб., 2009. Сб. 13. С. 307–308; Фонкич Б. Л. Греко-славянские школы. С. 143, 227; Сменцовский М. Н. Братья Лихуды. С. 69–85.

[297] НИА СПбИИ РАН. Кол. 95. Оп. 1. Д. 1. Л. 49.

[298] Там же. Л. 199.

[299] Там же. Д. 53. Л. 687.

[300] Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг. С. 468.

[301] НИА СПбИИ РАН. Кол. 95. Оп. 2. Д. 1. Л. 1–3.

[302] Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг. С. 477; НИА СПбИИ РАН. Кол. 95. Оп. 2. Д. 50а. Л. 1–7.

[303] Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 295–300.

[304] Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 308–311, 314, 321; Сукновалов А. Е. Очерки по истории военно-морского образования. С. 200–202.

[305] См.: Сукновалов А. Е. Очерки по истории военно-морского образования. С. 198–199. О «шляхетстве» см.: Петрухинцев Н. Н. Консолидация дворянского сословия и проблемы формирования оформляющей его терминологии // Правящие элиты и дворянство России во время и после Петровских реформ (1682–1750) / Под ред. Н. Н. Петрухинцева, Э. Лоренц. М., 2013. С. 262–272.