Прожектеры: политика школьных реформ в России в первой половине XVIII века: читать начало книги онлайн

Исходя из этого, не будет, как кажется, слишком смелым утверждение, что Навигацкая школа – равно как и существовавшая с 1701 года в ведении сначала Андрея Виниуса, а затем Якова Брюса Артиллерийская школа и другие новые училища той поры – воспроизводила в организационном отношении не слишком далеко ушла от позднемосковских училищ. В частности, это касается автономии учителей-«мастеров», каждый из которых работал со своим классом-«школой», и принципов структурирования программы, где цепочка последовательно выстроенных математических предметов напоминала последовательное освоение программы учениками коллегиумов предыдущего столетия. Модель эта, как оказалось, была вполне совместима с новой, ориентированной на математику программой петровской эры, и мы не находим в дошедших до нас документах о деятельности Сухаревой башни явных попыток как-то отклониться от нее.

В этом смысле трудно утверждать, что специализация Навигацкой школы на новых математических предметах автоматически предполагала и какие-то инновации организационного или педагогического характера. И дело здесь, разумеется, не в особом консерватизме московских учителей. Показательно, что ни в одном из известных нам документов мы не видим и намека на стремление британских учителей как-то переустроить преподавание – внедрить новые принципы и методы, которые бы отражали, например, собственный опыт Фархварсона в Абердине или практики Королевской математической школы в Лондоне, не понаслышке знакомые Гвину и Грейсу306. Создается впечатление, что иноземные учителя не ощущали какой-то несовместимости между позднемосковской моделью организации обучения, которая могла быть привычна Магницкому, Курбатову и людям их круга, и новейшими техническими потребностями. В конце концов, вовлечение книжников в морскую проблематику началось еще с братьев Лихудов, которые, среди прочего, переводили с итальянского и тексты по навигации – и именно ученики Лихудов, освоившие итальянский язык, были поначалу определены к изучению мореходной науки, карт и компаса307.

Более осторожно можно задаться вопросом, не объясняется ли отсутствие в рассматриваемый период попыток формализовать организационное устройство Навигацкой школы тем, что такая формализация не была нужна самому Курбатову. Его влияние в школе было основано на личном доступе «прибыльщика» к государю, на его отношениях с влиятельными сановниками, такими как Головин и Меншиков, и на имевшихся у него возможностях распоряжаться ресурсами Оружейной палаты и расставлять на ключевые позиции своих клиентов. Наличие таких неформальных механизмов контроля способствовало консервации существующих моделей распределения ресурсов и полномочий, сложившихся иерархий и отношений как внутри школы, так и между школой и ведомствами, которым она была подчинена. Когда же мы все-таки находим в эти годы какие-то попытки формализовать организационную структуру школы, зачастую оказывается, что они обусловлены личными интересами тех или иных игроков, а не какими-то потребностями «модернизации». Так, попытки британских учителей добиться назначения особого должностного лица в школе «для надсматривания и управления <…> у тех наших наук <…> чтобы тех учеников, которые будут, в подобострастии держать», были связаны со стремлением придумать должность для Андрея Кревета. Когда же Курбатов отстранил Кревета от школьных дел, подобная должность оказалась не нужна, и более о ней никто не вспоминал.

Вскоре после передачи школы под управление Приказа воинского морского флота (не позднее 1707 года) разграничение обязанностей между учителями было, однако, официально закреплено изданным от царского имени указом. Магницкому предписали ведать учеников, «которые пребывают учением в арифметике даже до навигации, а как они из того учения выдут, таковых отсылать без всякого у себя задержания в вышнее учение к учителям иноземцам Андрею Фархварсону с товарищи», но при этом Магницкий и Фархварсон должны были самостоятельно вести учет посещаемости и успеваемости учеников и переписку с флотским начальством308. Иными словами, указ фиксировал полную самостоятельность Магницкого, а организационно – наличие двух обособленных и никак друг другу не соподчиненных «школ». В данном случае формализация и бюрократизация управления выливались в укрепление автономии Магницкого и, тем самым, в кодификацию традиционной модели учебного заведения как совокупности отдельных «школ», то есть автономных учителей-«мастеров».

Глава 3

МОРСКАЯ АКАДЕМИЯ И «МНИМЫЙ БАРОН БЕЗ ВСЯКОЙ ДИПЛОМЫ»

Барон Жозеф де Сент-Илер, появившийся в Санкт-Петербурге словно из ниоткуда в 1715 году и сразу же возглавивший Морскую академию, долго оставался фигурой загадочной: историки могли лишь предполагать, кем он был и чем занимался до прибытия в Россию. С одной стороны, созданная им школа быстро превратилась в ведущее учебное заведение петровского государства. Как писал ганноверский дипломат Фридрих Христиан Вебер, «не было ни одной знатной семьи в пределах обширной Российской империи, которая бы не обязалась выслать в эту академию сыновей или других родственников в возрасте от десяти и даже до восемнадцати лет <…> так что в этой академии собран сейчас весь цвет русского дворянства»309. Поскольку прозорливый государь доверил французу столь важный проект, историки по умолчанию предполагали, что Сент-Илер должен был быть опытным морским офицером, возможно, даже адмиралом. С другой стороны, учитывая конфликтный характер Сент-Илера и его скорое увольнение с русской службы, возможный вклад француза в развитие академии оценивается обычно довольно скептически.

И действительно, сомнения касательно личности барона оказались вполне обоснованными: детальная реконструкция его биографии на основе вновь обнаруженных архивных материалов не оставляет сомнений, что основатель Морской академии был, называя вещи своими именами, настоящим самозванцем и авантюристом, каких немало видел XVIII век. Но, несмотря на это, именно он внес ключевой вклад в создание данного петровского училища и во многом определил его облик. Пример Сент-Илера напоминает нам, насколько эфемерной была в ту эпоху грань между «самоизобретением» (self-fashioning) и самозванством, между интриганством и серьезной работой по построению новых институций и как легко могли предприимчивые дельцы изобретать и перекраивать свою идентичность, перешагивая при этом через социальные и географические границы310.

Образовательное предпринимательство Сент-Илера и предлагавшиеся в его многочисленных проектах организационные новшества были неотделимы от и прямо вытекали из его попыток переизобрести себя заново в России. Морская академия, как она предстает в проектах ее первого директора, должна была стать радикально модерным для своего времени учебным заведением. Устройство школы и действия ее руководителей должны были регулироваться правилами и инструкциями, подробно регламентировать предполагалось и повседневное поведение учеников; фиксировалась – пусть и в самом общем виде – программа обучения; функции директора регламентировались и отделялись от функций учителя; и так далее. В этом отношении проекты Сент-Илера следует считать прямыми предшественниками школьных регламентов и проектов, которые будут появляться в России позднее, в 1730-х годах. Однако эти попытки внедрить в академии новые организационные формы были мало связаны с реформаторскими усилиями Петра или с нуждами его государства. При ближайшем рассмотрении движущей силой здесь оказывается именно барон де Сент-Илер, который стремился закрепить свои полномочия – и свой административный и социальный статус – путем сочинения регламентов, устанавливавших его ранг и его служебное положение по отношению к его подчиненным и к другим сановникам; введение «лучшего порядка» и «регулярства», основанного на новейших французских моделях, было инструментом, с помощью которого он надеялся достичь своих карьерных целей. Сначала сочинение проектов было способом прилечь внимание царя; позднее он пытался использовать проекты, чтобы выгородить себе некоторую административную нишу, присвоить ресурсы и, наконец, отразить нападки соперников. Именно потому, что француз был совершенным чужаком при русском дворе, ему приходилось особенно сильно полагаться на прожектерство как способ установления своего социального статуса. Но хотя его положение чужака и стимулировало предпринимательские усилия барона, оно же и делало успех его проектов менее вероятным. Как оказалось, сами по себе заимствованные напрямую из Западной Европы «регулярные» практики не были особенно нужны Петру и его модернизирующему государству, так что большая часть предлагавшихся Сент-Илером организационных новшеств оставались на бумаге и были благополучно забыты после его увольнения.

Похождения нашего героя, успевшего за какой-то десяток лет оставить свои следы едва ли не по всему европейскому континенту, вполне могли бы составить сюжет увлекательного приключенческого романа311. По данным французского военно-морского ведомства, достаточно внимательно следившего за его перемещениями, будущий барон родился в Тулоне, в мещанской семье и носил фамилию Аллер (Allaire); какое-то время он подвизался в качестве негоцианта в Байонне, а затем попался на мошенничестве со страховкой. Аллер был арестован и приговорен к галерам, но ему удалось сбежать и перебраться в Испанию, где в это время в рамках Войны за испанское наследство противостояли друг другу франко-испанская и англо-португальская армии312. Оказавшись за Пиренеями, Аллер к концу 1710 года каким-то образом вошел в доверие к французскому военачальнику маркизу де Бэ (Alexandre Maître, marquis de Bay, 1650–1715). Как раз в это время, в ноябре 1710 года, англичане и португальцы начали отступление из ненадолго оккупированного ими Мадрида, а 8–9 декабря потерпели серьезное поражение у местечка Бриуэга, что фактически поставило крест на их надеждах вернуть испанский престол Габсбургам. Одновременно летом 1710 года в Англии пал кабинет Годолфина, и пришедшие к власти тори начали прощупывать почву для сепаратных переговоров о мире с Францией. По итогам этого зондирования в апреле 1711 года Версаль направил в Лондон письменные предложения об условиях возможного мирного соглашения313.

На этом-то фоне и развернулись испанские похождения Аллера. Где-то в конце 1710 года он согласился стать агентом де Бэ в переговорах о сепаратном мире с Португалией и на протяжении нескольких месяцев курсировал с тайными посланиями между штаб-квартирой маркиза и Лиссабоном. С самого ли начала он замышлял предательство или лишь воспользовался ситуацией, сказать трудно, но во всяком случае в марте 1711 года он передал доверенные ему французами депеши командующему английским контингентом в Португалии; англичане заявили португальскому двору протест, и сепаратные переговоры – если они действительно имели место – были сорваны. «Джозеф Халлер» (Haller), как он представлялся в общении с англичанами, провел весну и большую часть лета 1711 года, скрываясь от разъяренных португальцев в доме английского посла в Лиссабоне Джорджа Делаваля, который вместо благодарности считал француза «бельмом на глазу». К августу «Халлера», успевшего запастись к тому времени рекомендательными письмами к разным важным персонам в Лондоне, эвакуировали в Англию. Там он пытался делать вид, будто состоит на королевской службе, но в итоге получил от английского правительства лишь 200 фунтов в награду за свои услуги314. Этого французу показалось мало, он начал интриговать, был выслан на континент, попробовал вернуться, но был арестован; к весне 1712 года авантюрист сидел в английской тюрьме, умоляя освободить его и разрешить покинуть остров315. В итоге государственный секретарь лорд Дартмут распорядился выпроводить его из Англии, и 20 мая 1712 года Джон Дэвидсон, командир пакетбота «Eagle», высадил Халлера на побережье Голландии в местечке Хеллевутслейс (Hellevoetsluis), в полусотне километров к югу от Гааги316.

Чем занимался авантюрист на протяжении последующих трех месяцев, неизвестно, но, по данным французской разведки, к осени 1712 года он получил от императора в награду за срыв переговоров между Португалией и Бурбонами титул барона Священной Римской империи и должность военно-морского администратора в Неаполе317. Много позже, описывая этот период своей жизни в письме к Петру I, француз будет уверять, что английское правительство обещало ему «знатной чин», если он только согласится принять «веру кальвинскую» – от чего авантюрист, якобы, отказался. В том же письме он сообщит, что после отъезда на континент сблизился в Гааге с герцогом Мальборо, который как раз в это время попал в опалу и тоже уехал из Англии. Герцог был возмущен столь недостойным обращением со столь заслуженным агентом и обещал, как только его собственные позиции при Сент-Джеймском дворе восстановятся, добиться справедливости и для Сент-Илера. Тем временем, он рекомендовал француза своему давнему боевому товарищу принцу Евгению Савойскому – и с этой рекомендации и начался имперский этап приключений авантюриста318. Однако в реестре входящей корреспонденции принца Евгения в венском Haus, Hof- und Staatsarchiv рекомендаций от герцога Мальборо или других упоминаний нашего героя обнаружить не удалось319. Это и неудивительно, поскольку на самом деле Мальборо провел все лето и осень 1712 года в Англии и прибыл в Нидерланды лишь в декабре этого года: таким образом, общаться с ним в Гааге после своей высылки на континент авантюрист никак не мог320.

Тем не менее в начале сентября британский поверенный в делах Саймон Клемент действительно доносил из Вены, что «несколько недель тому назад здесь появился некто господин Сент-Илер, англо-французский изгнанник», который прибыл «с изрядным убранством (handsome Equipage)» и «часто бывает при дворе и у министров», представляясь при этом подполковником английской службы321. Как мы видим, где-то на полпути между Гаагой и Веной авантюрист присваивает себе новое имя и новый социальный статус – из мещанина Аллера он становится господином де Сент-Илером. Если от Allaire недалеко до Hallere, то дальше рукой подать и до St. Hillaire (иногда писалось и с одной «l», Hilaire): примечательно, что наш герой решил выбрать для себя новое имя, которое было бы созвучно с его настоящей фамилией и с тем именем, которым он пользовался в Англии. Новое имя было удобно еще и тем, что оно помогало затеряться среди довольно многочисленных французских дворян, действительно носивших такую фамилию. Некоторые из них даже получали от императора баронское достоинство: в предыдущем столетии соответствующие патенты выдавались Адриану Мелюму де Сент-Илеру (Adrian Meleum de Saint Hilaire), Жильберу Сентильеру (Gilbert Santhilliere); братьям Сентилер (Sainthillier)322. Документов о пожаловании баронского титула нашему герою в венских архивах обнаружить не удалось, но 18 ноября 1712 года император Карл VI действительно подписал патент на звание Capitan de Mar y Guerra в Неаполе «барону дону Жозефу де Сент-Илеру, фламандцу (Baron Don Joseph de Saint Hillaire de nacion flamenco)» за его верную и ревностную службу империи323.

Действуя в своем новом качестве, свежеиспеченный барон уже в марте 1713 года составил некоторый «проект» с целью сжечь французский королевский флот и адмиралтейские склады в Тулоне. Заговор этот закончился ничем, и не вполне понятно даже, имел ли он место на самом деле; французские власти, однако, отнеслись к нему достаточно серьезно, чтобы попытаться выкрасть авантюриста и вывезти его на родину. Сент-Илер сумел скрыться от французских агентов, но затем угодил в тюрьму в Милане за увоз от мужа некой генуэзской дамы. Благодаря своим связям в Вене (и взятке), он вскоре освободился из заключения, но к этому времени его тулонские похождения вызвали подозрения у графа Дауна, имперского наместника в Неаполе; авантюрист снова оказался под замком, но снова сумел сбежать. В своем совершенно хвастовском, вызывающем даже письме к Дауну от 18 апреля 1714 года Сент-Илер хвалится легкостью, с которой он выбрался – вернее, попросту вышел – из собственного замка наместника, и, словно надсмехаясь над графом, просит прислать к нему в Рим те личные вещи, которые были у него изъяты при аресте324.

Путь во владения Габсбургов был теперь для авантюриста закрыт. В августе 1714 года мы находим Сент-Илера в Берлине, где он впервые сталкивается с Анри Лави (Henry Lavie), который тоже направляется в Санкт-Петербург, чтобы занять там пост французского морского комиссара, а по сути, главного дипломатического представителя, поскольку посла в России у Франции в то время не было325. Во время этой встречи Сент-Илер, похоже, дал волю своему языку: позднее, уже в марте 1717 года Лави писал в Париж, будто бы барон «три года тому назад [то есть как раз в 1714 году. – И. Ф.] <…> сознался в том, что будучи обвинен в злоупотреблениях и в преступных сношениях, пробыл шесть месяцев в тюрьме…»326 Пока же, в августе 1714 года, Лави информировал свое правительство, что авантюрист направлялся в «Москву», поскольку господин Матвеев, посланник русского царя (то есть граф Андрей Артамонович Матвеев, 1666–1728), пообещал ему изрядную должность («employ considerable») на русской службе327. О том же писал позднее и сам Сент-Илер, признавая, впрочем, что документального подтверждения такого приглашения у него нет, и что в Россию он приехал «по простому обещанию, которое господин Матвеев, посол ваш, мне учинил»328.

Как и где именно могли пересечься пути Матвеева и Сент-Илера, мы не знаем, но не секрет, что в этот период Петр и в самом деле настойчиво требовал от своих представителей за рубежом рекрутировать на российскую службу иностранных специалистов329. Сам Матвеев, впрочем, в их позднейшей переписке нигде об этом своем приглашении не вспоминал, а, наоборот, намекал, что ему известно о темном прошлом барона – причем узнал он о нем именно во время пребывания за границей. «Я во Франции и в Вене был и гораздо знаю ваши славныя такие дела, которые можно разве в сумерках, а не пред солнцем объявлять», – напишет он французу в разгар конфликта между ними осенью 1716 года330. Неясно и какую именно должность мог пообещать Сент-Илеру Матвеев. 3 февраля 1715 года голландский резидент барон де Би доносил своему правительству, что «один француз, служивший прежде в Неаполе и Венеции, по имени барон де Сент-Илер, принят здесь на службу для надсмотра за постройкой галер на галерной верфи с жалованьем 4000 рублей в год»331. Возможно, именно на эту должность и рассчитывал авантюрист, но никаких следов такого назначения или переговоров о нем мы в русских источниках не находим.

Сент-Илер, должно быть, появился в Санкт-Петербурге в самом начале января 1715 года (то есть как раз одновременно с Лави). «Уже два месяца есть, как здесь обретаюсь с великим повседневным иждивением», – жалуется он в письме Петру от 2 марта332. Лави, воспринимавший барона как прямого конкурента, уверял Париж, что последний якобы не пользуется доверием русских вельмож и не получит никакой должности в силу своего дурного характера333. Однако вопреки предсказаниям Лави, Сент-Илер буквально за пару месяцев становится своим человеком в придворном обществе Санкт-Петербурга. Уже в конце марта Лави сообщает о помолвке барона с придворной дамой принцессы Шарлотты, супруги цесаревича334. Избранница Сент-Илера была не только любимой фрейлиной кронпринцессы, но и племянницей барона Ганса-Христофора фон Шлейница, обер-гофмейстера Шарлотты, вскоре ставшего русским посланником в Ганновере, а затем, в 1717–1720 годах, во Франции: благодаря своей невесте, француз, несомненно, получил новые каналы доступа ко двору. В середине мая Лави пишет о nouptiales барона, праздновавшихся во дворце Шарлотты в присутствии Петра, Екатерины, царевен, вдовствующих цариц, герцогини Курляндской и «всего двора». Царь, по сообщению Лави, одобрял этот брак и обещал предоставить барону на 5 лет особняк («la belle maison») недавно сосланного Александра Кикина, своего бывшего любимца, дюжину солдат для несения караула и жалованье в 2000 рублей в год. Именно по этому случаю царь объявил и о решении создать корпус морской гвардии численностью в 200 человек под командой барона335.

Впервые идея создать такой корпус была сформулирована в предложении, которые Сент-Илер представил царю 12 февраля 1715 года. Кроме проекта обучения гардемаринов, поданный им пакет содержит также предложения о создании особой комиссии для составления морского регламента, и одновременно – об организации строительства кораблей на Адриатике, где, по его словам, было в изобилии дешевого строевого леса и безработных моряков и кораблестроителей. После того как корабли будут построены, им предстояло отправиться в плавание вокруг Европы в Санкт-Петербург, делая остановки по всему средиземноморскому побережью и принимая на борт морских специалистов, ремесленников и купцов, желающих переселиться в Россию. Помимо ремесленников, корабли эти предполагалось загрузить в Марселе дешевым французским алкоголем, последующая продажа которого в Санкт-Петербурге позволила бы окупить всю операцию (и, видимо, принести барону прибыль): от Петра требовалось лишь предоставить гарантии по кредиту, необходимому для начала операции336.

Предложения эти, похоже, были сформулированы по итогам встречи Сент-Илера с самим царем, в ходе которой предприимчивому французу удалось нащупать интересовавшие Петра темы. Составив свои прожекты, авантюрист принялся осаждать с ними царских приближенных. «Августейший и мочнейший кесарь, – писал Сент-Илер Петру 2 марта 1715 года. – Всепочтенно представляю вашему освященному величеству, что по вашим указам толкования двум пунктам вручил я господину Остерману тому [как] две недели есть. Тому 8 до 10 дней есть как имел я честь подать о том же копию господину Великому Адмиралу [Апраксину]»337. Бросается в глаза неопределенность планов барона на этом этапе: он изучает придворный контекст и нащупывает возможные направления прожектирования. Помимо уже поданных им предложений, он ведет речь также о возможности разработать «какой-нибудь трактат о торговле при гишпанском дворе» и о своем намерении выучить русский язык, чтобы говорить с «кесарем» напрямую, без переводчика. Ссылаясь на свои предыдущие похождения, француз теперь просит Петра принять его в русскую службу «в том же чине и жалованье, которое я имел в службе римского кесаря»338. Впрочем, уверенности в успехе прожектов нет: в марте Лави сообщал, что Сент-Илер планировал отправиться в Лондон, и что его невеста раздобыла для него у кронпринцессы Шарлотты рекомендации к английскому двору339. Очевидно, барон пытается подстраховаться: если российские предприятия окончатся ничем, он постарается использовать матримониальный успех в Петербурге как трамплин для нового раунда прожектерства в Англии.

Хотя прожекты Сент-Илера могут показаться абсурдными, при ближайшем рассмотрении они представляются словно склеенными из вполне реальных фрагментов, подсмотренных наблюдательным бароном в Петербурге. Возьмем «адриатический» прожект: идея строительства кораблей для русского флота на Адриатике звучит совершено завирально. Но, как известно, именно в эти годы князь Борис Иванович Куракин и Федор Салтыков по приказу Петра строят новые и покупают готовые корабли для российского флота в Голландии и в Англии340. И примерно тогда же, когда в Санкт-Петербурге появляется Сент-Илер, Лави сообщает о миссии Жана Лефорта, отправленного Петром рекрутировать в Европе ремесленников на строительство Петербурга341. Эти планы воспринимаются французским правительством вполне серьезно и вызывают даже легкую панику в Совете морского флота, подогреваемую все тем же Лави и французским консулом в Данциге342. Примечательно, что один из нескольких французских торговых кораблей, добравшихся-таки в 1715 году до Санкт-Петербурга, был гружен именно вином и водкой: узнав о его прибытии, Петр лично прибыл на борт и дегустировал напитки343. Наконец, развернуться «адриатический» проект должен был в тех же самых краях, где барон ранее отметился своими похождениями. В июле Лави доносил, что Сент-Илер переписывался с французским консулом в Мессине, которую он посещал перед тем, как отправиться в Россию, и которая теперь должна была стать ключевым пунктом в предполагаемом предприятии344. Кажется, даже идея найти себе невесту со связями при дворе могла быть «подсмотрена» наблюдательным бароном: 28 января, буквально через несколько недель после его прибытия в Санкт-Петербург, там состоялась свадьба другого француза, Никиты Петровича (Франца) Вильбуа, с придворной дамой, внешняя непривлекательность которой, по словам Лави, компенсировалась ее обширными поместьями в Ливонии и Эстляндии345.

Решение Сент-Илера сделать предметом одного из своих прожектов именно корпус морской гвардии возникло, разумеется, тоже не на пустом месте: нет нужды говорить, что вопросы, связанные и с обучением дворянства, и с организацией французского флота и адмиралтейского ведомства, представляли для Петра огромный интерес. Как раз в 1714 году были изданы знаменитые указы о создании цифирных школ в провинциях и о запрете жениться дворянам, не освоившим арифметику; всем недорослям в возрасте от 13 лет и старше было приказано явиться в новую столицу на смотр для определения на службу или в учебу346. Только лишь в период с марта по май 1715 года Петр лично провел не менее дюжины таких смотров молодых дворян, через которые прошло несколько сот человек347. К этому времени ему уже могло быть известно об организации обучения французских гардемаринов и о французских морских регламентах – например, от все того же А. А. Матвеева, который упоминает о них в своем отчете о посольстве во Францию в 1705–1706 годах348. В самом начале 1714 года кн. Б. И. Куракину было поручено раздобыть копии всех уставов и регуляций французского флота, и в марте 1714 года «ордонанция французская адмиралтейству» была направлена Петру349. Судя по всему, речь идет как раз о том самом уставе «Ordonnance de Louis XIV pour les armées navales et arsenaux de marine» от 15 апреля 1689 года, который ранее использовал и Матвеев в своем посольском отчете350. В сентябре того же года Петр поручил Конону Никитичу Зотову (1690–1742), морскому офицеру и сыну своего собственного бывшего учителя, перевести этот документ на русский; перевод был готов к концу ноября351. Наконец, 24 января 1715 года, т. е. через несколько дней после встречи с Сент-Илером в Санкт-Петербурге, Петр велел Конону Зотову самому ехать во Францию, вступить там в морскую службу, «присматривать» все касающееся адмиралтейства и флота, «все, что ко флоту надлежит на морю и в портах, сыскать книги» и их перевести352. Иными словами, Петр был, безусловно, заинтересован в организации преподавания навигации и в обучении своего дворянства. Тем не менее до его встречи с Сент-Илером намерение открыть именно морскую академию нигде в известных нам источниках не упоминается.

В этом контексте и появляется «Проект для составления Морской академии» Сент-Илера, первое детально проработанное предложение об основании школы в России со времени медведевской «Привилегии на Академию». Документом предусматривалось создание «корпуса» в составе 200–300 молодых дворян в возрасте от пятнадцати до двадцати четырех лет; учеников следовало разделить на «бригады» и «одеть одноцветно». Предполагалось сооружение специального здания «в [морском] арсанале, ежели возможно, или неподалеку от него»; устанавливалось время начала занятий, очередность изучения отдельных предметов в течение дня, процедуры ежемесячной экзаменовки учеников и прохождения ими практики на кораблях. Программа включала такие дисциплины, как письмо, рисование, математика, фортификация, «гидрография», танцы, фехтование и «копейное учение», «мушкетное учение», «как корабли строить и пропорции всех штук, которые те карабли составляют». Во время практики на кораблях следовало также изучать «пилотаж (или навигацию)», «пушечную экзерцицию» и «карабельные морские дела, или экзерциции», то есть управление кораблем, и даже астрономию. Именно здесь, насколько мы знаем, впервые в России прямо формулируется и предложение учитывать собственные желания и способности учеников, их «склонность и понятность» при распределении их по классам: «гидрографической мастер да разделит свои школы на ровные классы (чины) для роздавания своих лекций, смотря по склонности, и понятности оных кадет»353. При ближайшем рассмотрении проект Сент-Илера оказывается практически дословным переводом двух разделов (раздел 1 главы 7 и раздел 1 главы 19) того самого французского устава «Ordonnance de Louis XIV», русская версия которого была ранее подготовлена по приказу Петра. Сравнение двух текстов показывает, что Сент-Илер не воспользовался переводом Конона Зотова: проведя в Санкт-Петербурге всего несколько недель, он тем не менее каким-то образом сумел найти или получил в свое распоряжение искусного переводчика, который перевел требуемые разделы ордонанса заново354.

О реакции царя на этот проект, о замечаниях или правках с его стороны нам ничего неизвестно, но, так или иначе, следует полагать, что текст в целом устроил Петра. Во всяком случае, он, кажется, обратил на него внимание: именно 1 марта, то есть вскоре после того, как Сент-Илер подал ему свои предложения, государь приказал своим юным кузенам А. Л. и И. Л. Нарышкиным отправиться во Францию «в лутшую школу королевских марингард» для изучения «фундамента как доброму морскому офицеру быть»355. В середине апреля Сент-Илер составляет и направляет царю свой контракт-«капитуляцию», из чего можно сделать вывод, что проект уже был в целом одобрен, и что барон был назначен им руководить. Документ предполагал создание «корпуса младых дворян», который будет называться «гвардиею морскою», и присвоение Сент-Илеру титула «генерала директора от академии Гидрографической, Геометрической, Фортификацеи, и иных» и неслыханного двойного ранга «контр адмирала и генерала маеора во армеях Его Величества». В нем также устанавливался размер положенного французу жалованья, оговаривалось его право покинуть Россию после трех лет службы, если он того пожелает, и указывалось, что архитектор Доминико Трезини построит для размещения корпуса и проживания барона с семьей специальное здание по «чертежу, которой я ему о том дам»356.

Вполне предсказуемо «капитуляция» отражала интересы самого барона, представляя при этом соответствующие нормы как жизненно важные для успеха всего дела. Сент-Илер выговаривал для себя определенные полномочия внутри академии, такие как «совершенная мочь политично их [учеников] наказывать», а также определенное место в служебной иерархии. Барон также стремился закрепить за собой единоличное и безусловное право распоряжаться в академии («команда над тем корпусом гвардеи морской будет мне одному дана»), оговаривал свою независимость от прочих должностных лиц и ведомств и право докладывать напрямую царю и Апраксину: «О житии и учении их, також и о моем правлении, не должен я буду ответ давать иному, разве Его цесарскому величеству и милостивому моему государю адмиралу, и не будет мною повелевать никто ж иной ни прямо ни посторонне». Из письма Сент-Илера к царю от 12 мая следует, что «капитуляция» к этому времени уже получила одобрение и была подписана государем357. В последующей переписке Сент-Илер неоднократно ссылался на свой генеральский чин, и ни Петр, ни русские сановники этих претензий не оспаривали. В начале лета 1715 года назначение Сент-Илера директором академии становится общеизвестным фактом, и из документов видно, что с этого времени барон действительно начинает получать жалованье по своей новой должности. Характерно, что в этот период он не оставляет еще попыток завести коммерческое предприятие и снарядить за государев счет торговое судно во Францию358. К концу лета предпринимаются и первые практические шаги по созданию Морской академии: 31 июля царь распорядился к 1 октября перевести всех учеников и учителей Навигацкой школы из Москвы в Санкт-Петербург359.

Однако если у Петра и имелось какое-то собственное видение академии, оно было весьма неустойчивым и и могло меняться под влиянием случайных, казалось бы, преходящих факторов. Проектом Сент-Илера предполагалось иметь только 300 гардемаринов, однако царский указ предусматривал перевод в Москву всех 600 учеников Навигацкой школы, которая таким образом внезапно ликвидировалась. Как и во многих других случаях, никакого официального решения на этот счет в нашем распоряжении нет, не было предложено царем и никакого объяснения такого шага. Возможно, речь шла о сугубо ситуационном решении. Как выясняется, именно весной 1715 года некто Прохор Полосухин, подьячий Санкт-Петербургской провинциальной канцелярии, обвинил Андрея Беляева, покровителя Навигацкой школы, в серьезном преступлении: тот якобы до смерти избил мать Полосухина, чтобы завладеть имуществом, которое эта пожилая женщина оставила ему на хранение. Челобитная эта дошла до самого Петра, он отнесся к ней вполне серьезно и распорядился доставить Беляева в Санкт-Петербург для розыска360. Кроме того, все больше раскручивалось следствие по делу о поставках флоту гнилой парусины, где Беляев был ключевым фигурантом. Может ли быть, что именно падение некогда влиятельного дьяка подтолкнуло царя к решению полностью ликвидировать московскую школу, которой тот покровительствовал?

Так или иначе, и это решение тоже оказалось преходящим. Когда адмиралтейские подьячие заявили, что транспортировка в Санкт-Петербург 600 с лишним человек, тем более по осенней распутице, является, якобы, слишком сложной логистической задачей, царь легко согласился с ними и распорядился перевести в новую столицу только 300 учеников, а прочих оставить в Москве361. Фархварсон и Гвин были назначены ехать в Санкт-Петербург, а Магницкому велено быть в Москве с остающимися там учениками. Поскольку в новой академии предполагалось преподавать «вышние» науки, вполне логично, что старшего профессора определили именно туда. И тем не менее не кажется невозможным предположение, что подобное разделение обязанностей было до некоторой степени и результатом усилий самого Магницкого и его приятелей во флотском ведомстве. Так или иначе, в результате Магницкий освободился, наконец, от опеки со стороны Фархварсона и стал главой своего собственного училища, полновластным хозяином на Сухаревой башне362.

Все эти события дали Сент-Илеру повод направить царю письмо-«представление», а по сути, новый проект. В преамбуле француз ссылается на свой предыдущий план («учреждение, которое он имел честь вашему кесарскому в[еличеству] представить»), но почему-то уверяет, что план этот не может быть реализован «без великого смущения». Вообще-то «Проектом для сочинения Морской академии» в ней и предполагалось иметь как раз 200–300 шляхтичей, но теперь вдруг оказывается, что при такой численности учащихся академию невозможно разместить в Кикином доме. Соответственно, Сент-Илер выдвигает требования, совершенно фантастические по меркам того времени: построить для нее специальное здание и увеличить штат преподавателей до 60 человек, а смету до 57 000 рублей в год. (Для сравнения, Навигацкая школа получила на 1712 год лишь 9 944 рубля363.) Проект этот попал в руки Петру только 30 сентября и вызвал острые комментарии со стороны царя, заподозрившего барона в стремлении поживиться за счет казны («сие более клонится к лакомству и карману, нежели к службе») и обвинившего его в нежелании исполнять порученное дело. Раздраженный государь потребовал прямо спросить у француза, «хочет ли он свое дело делать без прихотных вышеписанных запросов», и если нет, то взыскать с барона уже выплаченное ему жалованье и отправить из России восвояси364.

Тем временем, Сент-Илер продолжал работу над регламентацией деятельности академии: результатом стала «Инструкция Морской академии», которую Петр и одобрил 1 октября 1715 года, несмотря на свое недавнее раздражение французом365. Поскольку царь уже столь очевидным образом разочаровался в прожектере, сама возможность участия Сент-Илера в создании данного документа казалась некоторым историкам сомнительной. Однако сохранившиеся черновики ясно показывают, что текст «Инструкции» составил именно барон366. Петр же лишь одобрил документ и сделал к нему приписки – причем сделал их в ответ на запрос Сент-Илера, попросившего «под каждым артикулом назначить штраф как Ваше величество за благо разсудит»367. Если «Проект» задавал программу обучения и структуру учебного процесса, то «Инструкция» регламентирует вопросы внутреннего распорядка, такие как размещение часовых, организация патрулирования, контроль над посещаемостью. Особое внимание в документе уделяется поведению гардемаринов, которые должны сидеть в классах «со всяким почтением и со всевозможною учтивостью», «друг друга называть господином», избегать «пьянства, божбы, ниже богохуления», иметь попечение о платье своем, и быть всегда чисту», а также начинать каждый день с молитвы. Документом также устанавливались наказания за различные виды нарушений. Если «капитуляция» оговаривала право директора «наказывать политично», то «Инструкция» конкретизировала формы наказания и роль директора в дисциплинарном процессе. Учителям следовало преподавать «со всяким прилежанием и лучшим разумительным образом», а директору академии – следить за преподавателями и дисциплинировать их. Для этого ему предписывалось «по все дни быть в залах или школах Морской гвардии и смотреть, что учителя, профессоры, каждой ли по должности своей исправляет и обучает Морскую гвардию [тому], что они знают по всей науке». Указание директору «ничего не брать прямым, ниже посторонним образом от Морской гвардии, ниже вступать в никакие откупы, которые учиниться могут», отражало, возможно, то раздражение, которое ранее вызвало у Петра предполагаемое стремление Сент-Илера «лакомиться» за счет казны.

В октябре, судя по всему, началась практическая деятельность академии368. Насколько барон действительно принимал участие в академических делах, сказать трудно, но, во всяком случае, он подписывал исходящие бумаги по самым разным вопросам: докладывал в Адмиралтейство, что многие недоросли неграмотны, инициировал отправку таких неграмотных в Новгород в школу при тамошнем епископском доме, выявлял совершенно неспособных, по его мнению, недорослей («во учении быть невозможно»), требовал из других ведомств необходимые припасы и так далее369. «Учрежденная здесь Морская академия находится уже в отлаженном состоянии и насчитывает 300 молодых дворян, которых в настоящее время обучают 6 профессоров, учителей, частью англичан, частью немцев и русских», – сообщал в январе 1716 года ганноверский резидент Вебер370. 8 октября в академии, похоже, побывал Петр (в тот день «Его Величество был в Адмиралтействе, и в школах»), визит повторился 3 ноября («Его Величество был во академии, срисовали человека»)371. Это единственные известные нам случаи, когда источники фиксируют возможное посещения Петром Морской академии в те годы: смягчилось ли по итогам этих визитов государево раздражение Сент-Илером или, наоборот, обострилось, неизвестно. В промежутке между этими двумя визитами произошло событие, которое не могло не оказать серьезного влияния на придворные позиции Сент-Илера: скончалась кронпринцесса Шарлотта. Одновременно барон разругался с переехавшим в Санкт-Петербург из Москвы Фархварсоном, который наотрез отказался подчиняться Сент-Илеру и в итоге был вместе с геометрическим классом выведен Апраксиным из подчинения французу372. Тем не менее 20 декабря 1715 года царь распорядился выслать «всех знатных особ детей» в возрасте от 10 лет и старше «в школу Санкт-Петербургскую, а в чужие края не посылать»373. Наконец, в январе 1716 года, перед самым своим отъездом в большое европейское турне, Петр поручил надзирать за академией в звании президента графу А. А. Матвееву – тому самому, который якобы пригласил Сент-Илера в Россию и знал о его сомнительном прошлом.

Назначение Матвеева было, конечно, грубейшим нарушением заключенной с Сент-Илером «капитуляции», прямо устанавливавшей, что директор единолично распоряжается в Морской академии и подчиняется непосредственно царю и генерал-адмиралу. В принципе, для Петра было довольно обычным подобное безразличие к им же самим ранее установленным правилам и взятым на себя обязательствам: документы того времени полны жалоб иностранцев, тщетно пытающихся добиться соблюдения царем заключенных с ними контрактов. Ситуация усугублялась еще и тем, что решение это было объявлено Петром в своем фирменном неформальном стиле: не сохранилось никакого письменного указа на этот счет. 31 января 1716 года Апраксин сообщил барону, что «Царское величество указал навигацкие школы ведать сиятельному графу Андрею Артамоновичу Матвееву, того ради извольте вы и другие с вами учителя быть ему послушны и исполнять во всем его диспозиции»374. Впоследствии Матвеев начинает упоминаться в документах как «президент» академии, но откуда именно взялся этот титул, неясно.

Подобная неопределенность позволила Сент-Илеру даже обвинять Матвеева в самовольном присвоении президентского титула: «он сие имя президента оной морской академии приписал, ибо таковой чин при ни единой академии со свете не обретается»375. И в самом деле, когда барон явился к графу и «нагло» потребовал предъявить указ, подтверждающий его назначение президентом, оказалось, что ответить Матвееву было нечего. По сути, он смог лишь сослаться на тот факт, что его титуловали таким образом в официальной корреспонденции: «то <…> имя я не похитил, ибо мне из канцелярии Его царского величества то достоинство пишут, и ис того можете разсмотреть, что я то имя действительно содержу». Графу пришлось даже объяснять, что «президент ничто иное есть, токмо первое имеющей место при своем деле, о чем может быть что вы не знаете»376. Скорее всего, никакого писаного указа на сей счет никогда и не существовало, и Петр действительно ограничился лишь устным указанием, переданным через Апраксина377. В результате, как именно должны были распределяться обязанности и полномочия между двумя руководителями, было неясно. «Вы <…> не по своему чину притязуете, чтобы я послушником был вам, на что вы никакова отнюдь права не имеете и делаете то от особой своей безразсудной одной продерзливости», – писал Матвеев Сент-Илеру; вместо этого, настаивал он, «вы обязаны послушными мне быть»378. Барон, разумеется, полагал иначе.

[306] Королевская математическая школа в первую очередь ассоциируется с новаторским подходом к обучению математике. В основе этого подхода лежало, во-первых, использование учебника, подготовленного главой школы и изданного типографским способом (здесь сразу приходит на ум «Арифметика» Магницкого), а во-вторых, так называемый «ciphering approach» – каждый ученик должен был подготовить «ciphering book», рукописный конспект всего пройденного в школе, который он потом брал с собой в плавание и использовал на протяжении своей карьеры навигатора (Ellerton N. F., Clements M. A. Rewriting The History of School Mathematics. Р. 25–26). Тезис о том, что Навигацкая школа следовала модели Королевской математической школы, был впервые выдвинут Николасом Хансом. С одной стороны, это представляется вполне логичным, учитывая, что двое из трех британских учителей были выпускниками этой школы. С другой стороны, хотя Ханс и указывает на некоторые элементы сходства между двумя школами, они представляются слишком общими, чтобы можно было говорить о заимствовании, а прямых доказательств процесса заимствования в источниках обнаружить не удается (Hans N. The Moscow School of Mathematics and Navigation (1701) // Slavonic and East European Review. 1951, June. Vol. 29. № 73. Р. 532–536). См. также: Collis R. The Petrine Instauration. Р. 61–62.

[307] Рамазанова Д. Н. Формирование учебной программы. С. 227; Рамазанова Д. Н. Источники для изучения. С. 309–310. О преподавании арифметики в допетровский период, см.: Brown P. B. Muscovite Arithmetic.

[308] НИА СПбИИ РАН. Кол. 95. Оп. 2. Д. 1. Л. 120. Поначалу Магницкий просто направлял своих старших учеников напрямую к Фархварсону, но в 1710 году Беляев распорядился, чтобы все такие переводы проходили через него и через Приказ воинского морского флота (Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 303).

[309] Weber F. C. The Present State of Russia … Being an Account of The Government of That Country, Both Civil and Ecclesiastical… London, 1723. Vol. 1. Р. 180.

[310] Об авантюристах см.: Roth S. Les Aventuriers au XVIIIe siècle. Paris: Editions Galilée, 1980; Строев А. Ф. «Те, кто поправляет фортуну»: Авантюристы эпохи просвещения. М., 1998. Недавний обзор литературы о самозванчестве в эпоху Просвещения, а также типологию тех ситуаций, в которых становилась возможной смена, корректировка или неопределенность социальных статусов и идентичностей, см. в: Abad R. La falsification d’identité en France, du règne personnel de Louis XIV à la veille de la Révolution // French Historical Studies. 2016. Vol. 39. №. 3. P. 471–508.

[311] В основе данной главы лежит, в существенно переработанном виде, моя более ранняя публикация: Федюкин И. И. Основание Морской академии: Документы барона де Сент-Илера и его преемников, 1715–1723 гг. // «Регулярная академия учреждена будет…»: Образовательные проекты в России в первой половине XVIII века / Под ред. И. И. Федюкина, М. Б. Лавринович. М., 2014. С. 34–46. Большая часть относящихся к деятельности Сент-Илера архивных документов, цитируемых в данной главе, была мною опубликована в книге: Французский авантюрист при дворе Петра I: Письма и бумаги барона де Сент-Илера / Сост. и науч. ред. И. И. Федюкин. М., 2018. Там же можно найти и более подробное описание его похождений.

[312] Детальная биографическая справка добавлена чиновниками французского морского ведомства на полях донесения Лави в Совет морского флота (Conseil de Marine) от 6 января 1716 (AN. Marine. B7 28. Fol. 129–130).

[313] Frey L., Frey M. The Treaties of The War of The Spanish Succession: A Historical and Critical Dictionary. Westport, CT, 1995. Р. 177–179.

[314] AN. Marine. B7 28. Fol. 129–130. См. также его «Дневник моих переговоров о сепаратном договоре между королевствами Франции и Испании и Португалией», 18 апреля 1711 г.: NA. State Papers 89/21/64. Fol. 97. Письмо Дж. Делаваля от 11 мая 1711 г.: NA. State Papers 89/21/66. Fol. 142.

[315] См. его прошение лорду Дартмуту от 28 сентября 1711 г. и письмо к лорду Оксфорду от 8 мая 1712 г.: NA. State Papers 34/30/50. Fol. 94–95; 34/33/37B. Fol. 133–134.

[316] NA. State Papers 34/18/66. Fol. 126.

[317] AN. Marine. B7 28. Fol. 129–130.

[318] РГАДА. Ф. 370. Оп. 1. Д. 7. Л. 59–60.

[319] Электронное письмо к автору от доктора Эрнста Петрича (OeStA/HHStA) от 20 апреля 2015 года.

[320] Thomson G. M. First Churchill: The Life of John, 1st Duke of Marlborough. New York, 1980. Р. 282.

[321] Саймон Клемент – лорду Оксфорду, 3 сентября (н. с.) 1712 г. NA. State Papers. Foreign. Austria. 83/13. F. 252.

[322] Электронное письмо к автору от доктора Эрнста Петрича (OeStA/HHStA) от 20 апреля 2015 года.

[323] OeStA/HHStA. Italien-Spanischer Rat. Neapel Collectanea. 20 (alt 34). Пользуясь случаем, еще раз выражаю глубокую благодарность доктору Эрнсту Петричу (OeStA/HHStA), предоставившему мне копии этих документов.

[324] Донесение Лави в Совет морского флота от 6 января 1716 г.: AN. Marine. B7 28. Fol. 129 verso – 130. Письмо Сент-Илера графу Дауну хранится в: OeStA/HHStA. Italien-Spanischer Rat. Neapel Collectanea. 39 (alt 60). Fol. 239–242.

[325] О Лави см.: Liechtenhan F. Henry La Vie, Spion, Konsul und Verehrer Peters des Grossen // Quaestio Rossica. 2015. № 1. Р. 59–70; Ожеро К. Учреждение первого консульства Франции в Санкт-Петербурге в 1717 году // Россия и Франция. XVIII–XX века. Сб. статей. / Под ред. П. П. Черкасова. М., 2008. Вып. 8. С. 9–31. О проекте учреждения компании для торговли с Россией см. также: Baron S. H. Henry Lavie and The Failed Campaign to Expand Franco-Russian Commercial Relations (1712–1723) // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. 1995. № 38. Р. 29–50.

[326] См. донесение Лави из Санкт-Петербурга 19 марта 1717 г.: СИРИО. Т. 34. С. 117–120. Цитата с. 119.

[327] Донесение Лави в Совет морского флота 26 августа 1714 г.: AN. Marine. B7 24. Fol. 131 verso. О Матвееве см.: Серов Д. О. Администрация Петра I. С. 56; Русский дипломат во Франции (Записки Андрея Матвеева) / Под ред. И. С. Шарковой. Л., 1972.

[328] РГАДА. Ф. 370. Оп. 1. Д. 7. Л. 28.

[329] См., например, переписку Петра с кн. Б. И. Куракиным за соответствующий период: Письма и бумаги императора Петра Великого. М., 1992. Т. 13.

[330] А. А. Матвеев – Сент-Илеру, 15 ноября 1716 г. РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 28. Л. 808.

[331] Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 98.

[332] РГАДА. Ф. 370. Оп. 1. Д. 7. Л. 28.

[333] AN. AE BI 982. Fol. 47 verso.

[334] Ibid. Fol. 49; Mézin A. Correspondance des consuls de France à Saint-Pétersbourg, 1713–1792. Inventaire Analitique des articles AE B1 982 à 989, du fonds dit Affaires étrangères. Paris, 2009. P. 10.

[335] AN. Marine. B7 28. Fol. 163–163 verso.

[336] РГАДА. Ф. 370. Оп. 1. Д. 7. Л. 8–11. Публикация этих предложений: Федюкин И. И. Основание Морской академии. С. 47–53. См. также: Описание дел архива Морского Министерства за время с половины XVII до начала XIX столетия. СПб., 1877. Т. 1. С. 42. Этот запрос, впрочем, должен был быть для русского государя проблематичным: см., например, письмо Петра кн. Б. И. Куракину от 14 марта 1715 года, в котором царь жалуется на невозможность содержать войска в Германии именно из-за сложности с получением у европейских банкиров векселей, необходимых для перевода средств (НИА СПбИИ РАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 78. Л. 168).

[337] РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 24. Л. 13.

[338] Там же. Л. 17.

[339] AN. AE BI 982. Fol. 49.

[340] См., например, письмо Петра Федору Салтыкову от 15 января 1715 года касательно планов строительства кораблей для русского флота на европейских верфях: НИА СПбИИ РАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 78. Л. 14.

[341] Mézin A. Correspondance des consuls de France à Saint-Pétersbourg. Р. 11.

[342] Ожеро К. Учреждение первого консульства. С. 24. Список французских ремесленников, прибывших в Петербург в этом году, см. в: РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 34. Л. 386, 548–549. Список голландских и итальянских ремесленников: Там же. Л. 464–465.

[343] Ожеро К. Учреждение первого консульства. С. 21.

[344] Mézin A. Correspondance des consuls de France à Saint-Pétersbourg. Р. 11.

[345] Походный журнал 1715 года. СПб., 1855. С. 48. Ожеро К. Учреждение первого консульства. С. 23. Речь идет об имевшей на императрицу большое влияние Елизавете Ивановне Глюк, старшей дочери пастора Эрнста Глюка, в доме которого воспитывалась будущая Екатерина I (Мезин С. А., Гузевич Д. Ю., Брызгалов В. В., Ржеуцкий В. С. Вильбуа Франсуа // Иностранные специалисты в России в эпоху Петра Великого. Биографический словарь выходцев из Франции, Валлонии, франкоязычных Швейцарии и Савойии, 1682–1727 / Под ред. В. С. Ржеуцкого, Д. Ю. Гузевича, при участии А. Мезен. М., 2019. С. 158).

[346] ПСЗ РИ. Т. 5. № 2778, 2779.

[347] НИА СПбИИ РАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 78. Л. 183 – 183 об., 184–187, 217–218, 219–220, 229–230, 256–257, 278–279, 311, 344 – 344 об.

[348] Троицкий С. М. Русский абсолютизм и дворянство. С. 53–56; Русский дипломат во Франции. С. 185.

[349] РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 20. Л. 484, 736.

[350] Ordonnance de Louis XIV. Pour les Armées navales et Arcenaux de Marine. Paris, 1689.

[351] Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. С. 42. Оригинал см.: РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 62. Л. 378; Кн. 49.

[352] Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. С. 43. Подлинник собственноручно написан Петром.

[353] РГАДА. Ф. 370. Оп. 1. Д. 7. Л. 4 об.; Ordonnance de Louis XIV. Р. 104–110, 326–331. В частности, в своем переводе 1714 года Конон Зотов использует несколько иные формулировки для передачи французских терминов. См.: РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 49. Л. 196 об. Определение «гидрографии» как дисциплины см.: Vergé-Franceschi M. Marine et Éducation sous l’Ancien régime. Р. 209–211.

[354] См.: Федюкин И. И. Основание Морской академии. С. 40–41.

[355] НИА СПбИИ РАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 78. Л. 156.

[356] РГАДА. Ф. 370. Оп. 1. Д. 7. Л. 30 – 31 об.; Федюкин И. И. Основание Морской академии. С. 54–55.

[357] Там же. Л. 36, 38–39.

[358] Mézin A. Correspondance des consuls de France à Saint-Pétersbourg. Р. 11; Сукновалов А. Е. Очерки по истории военно-морского образования. С. 339.

[359] Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 326–328.

[360] РГАДА. Ф. 248. Оп. 9. Кн. 515. Л. 205–206.

[361] Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 326–328; Сукновалов А. Е. Очерки по истории военно-морского образования. С. 312–315.

[362] Об обстоятельствах переезда см.: Сукновалов А. Е. Очерки по истории военно-морского образования. С. 316–318. Позднее, однако, приказ был скорректирован, и Гвин оставался в Москве до лета следующего года: Там же. С. 319–320.

[363] РГАДА. Ф. 370. Оп. 1. Д. 7. Л. 40 – 43 об.; РГА ВМФ. Ф. 223. Оп. 1. Д. 19. Л. 48–49 об. Опубликовано в: Федюкин И. И. Основание Морской академии. С. 56–58; Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 316.

[364] РГА ВМФ. Ф. 223. Оп. 1. Д. 19. Л. 50; Веселаго Ф. Ф. Очерк истории. С. 40.

[365] ПСЗ РИ. Т. 5. № 2937. С. 173–176.

[366] РГА ВМФ. Ф. 223. Оп. 1. Д. 19. Л. 51 – 57 об.; Веселаго Ф. Ф. Очерк истории. С. 40.

[367] РГАДА. Ф. 370. Оп. 1. Д. 7. Л. 44 – 44 об. Опубликовано в: Федюкин И. И. Основание Морской академии. С. 58–59. Собственноручные приписки Петра обозначены соответствующим образом при публикации текста «Инструкции» в Полном собрании законов.

[368] См., например, сообщение И. И. Неплюева о том, что 1 октября 1715 г. его и других дворян, обучавшихся в Нарве, «перевели … в школу в Санкт-Петербург, которой школы был содержателем француз Баро [речь конечно, о бароне Сент-Илере. – И. Ф.]; оная была под ведением адмирала Федора Матвеевича Апраксина и генерал-майора и обер-штер-кригс-комиссара Григорья Петровича Чернышева; потом она поручена была Андрею Артамоновичу Матвееву. В той школе было нас обучающихся 300 человек»: Неплюев И. И. Записки // Империя после Петра. 1725–1765. М., 1998. С. 388.

[369] РГА ВМФ. Ф. 176. Оп. 1. Д. 100. Л. 4, 7, 13, 19, 41, 47. Сукновалов А. Е. Очерки по истории военно-морского образования. С. 364.

[370] Цит. в: Кротов П. А. Морская академия в Петровское время // От Нарвы к Ништадту: Петровская Россия в годы Северной войны 1700–1721 гг. Сб. материалов Всероссийской научной конференции, посвященной 280-летию со дня заключения Ништадтского мира. СПб., 2001. С. 53.

[371] Походный журнал 1715 года. С. 71, 74.

[372] Ф. М. Апраксин – Сент-Илеру, 21 января 1716 г. Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 331.

[373] ПСЗ РИ. Т. 5. № 2968. С. 186.

[374] Материалы для истории русского флота. Ч. III. С. 331.

[375] Французский авантюрист при дворе Петра I. С. 79, 247, 250

[376] РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 28. Л. 808.

[377] Там же. Л. 809 об.

[378] А. А. Матвеев – Сент-Илеру, 27 августа 1716 г. РГАДА. Ф. 9. Оп. 1. Д. 28. Л. 354 об.