– Ну что же. Это лишь малая толика того, что нам хотелось бы услышать, и мы можем вернуться к этому вопросу позже, когда вы будете настроены более благосклонно.
– Э нет! Сидите, – резко сказал Стрикленд, усаживая запуганного до смерти портье обратно на кровать, с которой он под шумок вновь попытался сползти.
– Нет, мистер Карвальо, – подхватил Холмс, укоризненно покачав указательным пальцем, – вы будете сидеть здесь не двигаясь, до тех пор пока я не скажу все, что намеревался. Итак, на чем я остановился? Ах да. Как умер этот несчастный слуга? Я почти уверен, что он проходил мимо этой комнаты и, заглянув в дверь, которую вы в спешке забыли закрыть, увидел, что покрывало на кровати чуть сбилось. Тоже, судя по всему, ваша чудовищная небрежность. Слуга, как и подобает добропорядочному работнику гостиницы, зашел в комнату и, склонившись над кроватью, стал поправлять покрывало. Тогда-то все и случилось, так? Что ж, мы никогда не сможем быть уверены до конца. Однако думаю, что мои предположения в целом верны, во всяком случае, в достаточной степени, чтобы убедить суд. Вы согласны, Стрикленд?
– Совершенно согласен, – мрачно ответил Стрикленд.
– Пожалуйста, прошу вас! – хрипло зашептал портье. Мерзавец уже буквально трясся от ужаса и, словно загипнотизированный, следил широко раскрытыми безумными глазами за горевшей над ним медной лампой в форме слона.
– Вас интересует слон? – спросил мистер Холмс, делая вид, что изучает лампу с пытливостью коллекционера. – Мастерски сработанная вещица, просто безупречная. Судя по всему, бенаресская медь, хотя прежде мне не доводилось видеть ламп бенаресской работы с балдахином. Если задуматься, очень ловко придумано. И впрямь очень ловко. – Ему удалось придать последним словам оттенок угрозы.
Портье в ужасе соскочил с кровати и рухнул на колени перед мистером Холмсом. Припав к ногам Холмса, он принялся всхлипывать:
– Я сознаюсь. Сознаюсь. Она в лампе. Это ловушка. Дайте мне выбраться из комнаты, пока она не…
В этот момент в лампе что-то резко щелкнуло. Стоило нам поднять глаза, как в брюхе слона открылся крохотный люк и на кровать выпал маленький яркий предмет. Портье вскрикнул от ужаса. Перед нами было нечто красное и блестящее, не более шести дюймов в длину, по форме и толщине напоминающее кусок садового шланга. Вдруг оно поднялось, помахивая одним из концов в воздухе и покачиваясь из стороны в сторону.
– Что это, черт возьми? – спросил Стрикленд.
– Нечистая сила, – ответил Холмс, запуская руку в карман.
При этих словах существо перестало раскачиваться и, на мгновение застыв, принялось двигаться в нашу сторону с невиданной скоростью. И хотя ужас в глазах портье был более чем заразителен, безудержное научное любопытство побудило меня разглядеть, как перемещается это создание. В тот миг, когда верхний конец опускался на землю, нижний конец поднимался вверх и наклонялся вперед. Верхний конец вновь поднимался и сгибался в петлю, продвигаясь вперед, а нижний конец тут же следовал за ним. Существо проделывало эти движения с неожиданной скоростью и быстро приближалось к нам.
Портье в ужасе отпрянул и метнулся за мой стул. Мы со Стриклендом, хотя и не были столь же напуганы, тоже отшатнулись от приближающейся твари, смутно подозревая о той угрозе, которую она таила в себе, несмотря на скромные размеры. Только Шерлок Холмс сохранял полнейшую невозмутимость. Он тихо сидел в кресле, а когда существо вплотную приблизилось к его ногам, достал из кармана серебряную солонку и, склонившись, вытряхнул на это исчадие ада все ее содержимое. Как только соль коснулась тела красной твари, та начала извиваться и биться столь неистово, как если бы настал ее смертный час.
– Да это же пиявка! – удивленно воскликнул я.
– Но это не обычная пиявка и даже не садовая ее разновидность, – с убийственной серьезностью в голосе пояснил Холмс. – Это гигантская красная пиявка[157], обитающая в Нижних Гималаях, или Hirudenia Himalayaca Giganticus, род Haemadipsa. Возблагодарим же судьбу за то, что места обитания этой твари ограничены небольшим районом Каладхунги в Западных Гималаях. Только лишь потому, что она так редко встречается, мы не наслышаны о ее заслуженной репутации беспощадного убийцы. Вы, должно быть, знаете, что в слюне обыкновенной пиявки содержатся не только химические вещества, которые обезболивают место укуса, но и антикоагулянт гирудин, используемый в медицине в связи с его свойством препятствовать свертыванию крови. Сегодня утром в библиотеке Музея естественной истории я прочел, что гигантская красная пиявка не только значительно превосходит обыкновенную пиявку – любую из трех сотен известных науке разновидностей – по размеру, но что концентрация этих веществ в ее слюне во много тысяч раз превышает их концентрацию в слюне обыкновенной пиявки.
– Ничего удивительного, что у бедняги было такое сильное кровотечение, – проговорил я в благоговейном страхе.
– Но это еще не все, – мрачно продолжил Холмс, проглядывая свои заметки. – В слюне гигантской пиявки содержатся еще два сложных химических вещества. Одно из них вызывает аллергическую реакцию, в результате которой ткани организма начинают вырабатывать гистамин – аминосодержащее вещество, производное от гистидина, расширяющего кровеносные сосуды и поры кожи. Другое порождает обширную судорожную тахикардию, при которой сердце начинает биться с необыкновенно высокой частотой – от двухсот пятидесяти до трехсот ударов в минуту, и сердцебиение не успокаивается в течение изрядного промежутка времени. Поэтому, как только слюна попадает в кровеносную систему, мы получаем тройной эффект: бешено колотящееся сердце изо всех сил гонит разжиженную кровь из тела через расширенные поры кожи.
– Господи, – с содроганием произнес Стрикленд, – но как она его укусила?
– Она вспрыгнула к нему на шею, когда он наклонился, чтобы поправить покрывало на кровати.
– Тогда понятно, откуда у него отметины на шее.
– Именно так. У этой пиявки три челюсти с острыми зубами – они-то и оставляют характерную ранку в форме трилистника, которую я вам недавно нарисовал. Челюстями и присоской пиявка цепко ухватывается за плоть. Видимо, несчастному удалось оторвать эту тварь от шеи только после того, как он в панике выбежал в коридор. Тогда же началось кровотечение. Затем он, возможно, бросил пиявку на пол и растоптал. Хари, вы, должно быть, помните «кусок резины», который я обнаружил вчера в коридоре. Но, увы, смертоносная слюна пиявки уже попала в кровь бедняги, и с этого момента ничто не могло воспрепятствовать дальнейшему развитию событий. В крови было столько антикоагулянта, что даже когда она пролилась на пол и оставалась под воздействием воздуха не менее часа, она еще не начала подсыхать.
– Мистер Холмс, а ведь вы подметили это вчера, когда мы осмотрели комнату и спускались вниз! – воскликнул я, припоминая вчерашние события.
Но Шерлок Холмс уже взбирался на стол, предварительно подтащив его к кровати. Он дотянулся до лампы и, аккуратно взяв ее носовым платком, отстегнул от цепочки, посредством которой лампа крепилась к потолку. После этого он с легкостью спрыгнул на пол и поставил на стол слона.
– Так-так… До чего остроумно. Уникальнейшее и опаснейшее оружие, – произнес он, пристально разглядывая слона. – И при этом столь изысканное произведение искусства. Обратите внимание, как жар от лампы, расположенной вот в этой коробочке в форме балдахина…
– Она называется ховдах, сэр, – поправил его я.
– Благодарю, – отрывисто ответил он, – …как жар от лампы, встроенной в ховдах, передается к животу слона по медным проволочкам. Лампа медленно растапливает сургуч, удерживающий вот этот люк в животе слона, а через некоторое время, в зависимости от количества сургуча, люк распахивается и пиявка выпадает наружу. Прошлой ночью я проводил эксперименты с люком и обнаружил, что, коль скоро лампа зажжена, он может оставаться закрытым не дольше двух часов. Поэтому у меня были все основания полагать, что подготовка к злодеянию не начнется раньше вечера. Тем не менее, чтобы подстраховаться, я попросил вас, Стрикленд, затаиться в моей комнате до заката. Встретившись в холле с мистером Карвальо, я сообщил ему, что намереваюсь лечь пораньше, сразу после ужина. Так что у нашего друга была возможность точно рассчитать свои шаги, а я тем временем перекусил и не преминул прихватить с собой из ресторана полную солонку.
– Но почему же вчера случилась осечка, мистер Холмс? – спросил я.
– Наш друг был перевозбужден, – Холмс повернулся к портье, который съежился от страха в углу комнаты, – и слишком сильно разогрел сургуч, когда приклеивал его к люку. В результате часть сургуча вытекла на покрывало, пломба утончилась, и люк открылся раньше времени. Однако не слишком ли много вины я взваливаю на вас, мистер Карвальо? В конце концов, поручение было такое, что хуже не придумаешь. Удивительно, что вы, при всем вашем малодушии, вообще за него взялись. Согласитесь, нужно превзойти в смелости самого себя, чтобы прикоснуться к этой твари хотя бы единожды, – но дважды! Это уже выходит за пределы всякого чувства долга. Или причиной послужило то, что ваш хозяин не терпит неудач? Он ведь суров, не так ли? Трудно представить себе более неумолимого человека, чем тот негодяй, которому вы имеете несчастье служить. Что за обет связывает вас с ним?
– Не скажу. – Мерзавец спрятал лицо в руках. – Слишком поздно, – всхлипнул он.
Через некоторое время он вновь взглянул на нас и попытался взять себя в руки. Глубоко вздохнув, он заговорил, и нотки безнадежного неповиновения придали его голосу некоторую страстность:
[157] Не связано ли это дело с «ужасным, вызывающим дрожь отвращения случаем про красную пиявку», который доктор Уотсон упоминает, приступая к повествованию о деле «Пенсне в золотой оправе»? – Дж. Н.