Он на минуту смолк и снова заговорил:
— Если бы вы видели, Ватсон, с какою ненавистью взглянул он на Максима Васильевича, когда тот вошел в магазин вместе с чинами сыскного отделения. Я уверен, что взгляд этот не предвещает ничего доброго и он, так или иначе, постарается отомстить ему.
— По всей вероятности! — согласился я.
— Поэтому нам не следует упускать его из виду ни на одну минуту.
— То есть?
— Мы тотчас же должны засесть на наш наблюдательный пункт.
— Я готов, — произнес я.
— В таком случае заменим снова наши костюмы.
С этими словами Холмс открыл свой чемодан, вынул из него два сильно потертых костюма и подал один из них мне, проговорив:
— Парики и грим находятся в саквояже.
Через несколько минут мы преобразились настолько, что ни один из наших лучших знакомых не смог бы узнать нас.
В черных, слегка взъерошенных париках и в поношенном сильно платье мы походили на каких-то полухулиганов. Оставалось самое трудное: выйти из гостиницы, не возбудив против себя подозрения прислуги.
Это было не так-то легко, так как вид наш был слишком непрезентабельный и появление полуоборванцев в такой роскошной гостинице, как «Большая Московская», не могло пройти незамеченным.
Однако Холмс нашелся и тут.
Среди его платья нашлось два довольно приличных пальто и две мягких английских шапки.
Надев на себя это одеяние, мы стали довольно приличны. Затем, захватив в карманы рваные, засаленные картузы, мы вышли из номера.
Но и этот вид показался подозрительным старшему швейцару.
— Откуда? — грубо окрикнул он нас.
— Из номера пятьдесят третьего! — не задумываясь ответил Холмс. — От английского подданного Холмса.
Этот определенный ответ, видимо, успокоил швейцара.
По всей вероятности, он, знавший о настоящей профессии Холмса, принял нас за нужных ему людей, и мы свободно вышли на улицу.
В одном из глухих переулков мы незаметно переменили наши шляпы на рваные картузы и слегка замазали грязью пальто.
И только приняв такой вид, мы направились к трактиру, служившему нам наблюдательным пунктом.
Было не более пяти часов дня, когда мы наконец заняли свои места.
Сидя у окна, мы впивались взорами в окно книжного магазина.
Несколько раз Гаврюшка подходил к окну, и я заметил по его лицу, что он чем-то сильно озабочен.
Сидя за чаем, мы поддерживали для вида беззаботный разговор и кое-как дотянули до семи часов.
Едва только стрелка моих часов остановилась на семи, как дверь трактира отворилась и в зал вошел Фомка.
Вид у него был озабоченный и пасмурный.
Подойдя к половому, он заказал чай и сел за столик в самом дальнем углу, повернувшись к нам спиной.