И грудь по требованию. Никакого расписания. Если ребенок хочет есть, хоть в прыжке, мама, останавливайся и вытаскивай то, что мы хотим немедленно.
Зато Дарья Даниловна растет спокойным, совершенно довольным окружающим ее мирком ребенком. Она не хнычет, не кричит, а спокойно, но требовательно агукает и гулит. Бабушке расплывается в довольной улыбке, с дедом заразительно хохочет, а со мной… общается на серьезные темы.
«Мам, а мам, а сегодня твое молоко будет с каким вкусом?»
— Солнышко, молоко пока будет по-прежнему сладким, потому что твоя мама кушает только то, что ей разрешил врач. Чтобы у тебя животик не болел.
И поэтому я вешу даже меньше, чем до беременности. Только поясницу аж ломит от непривычной тяжести налитой молоком груди. Молочная оказалась коровка твоя мама.
«Мам, я же говорила, что мне не нравится эта распашонка, сними ее, а то рассержусь».
И я снимаю распашонку, в которой моя мышечка постоянно ерзает и недовольно кряхтит, и откладываю ее в сторону. Раз ребенок чувствует себя в ней неуютно, надо прислушаться.
«Мам, а почему у деда с бабой волосы не такие яркие, как у тебя?»
— Это оттого, что дедушка и бабушка постарше меня, и у них уже много седых волос. А мама у тебя еще молодая. И, как говорит… один человек, все еще красивая.
«Мама, а мам, а этот человек… который папа, он сегодня приедет?»
— Ох, детка…
До случайной встречи в парке, до того длинного, сложного даже не разговора, а монолога, почти исповеди, на которой я выложила Данилу о себе и своем прошлом вообще все, призналась во всех своих грехах, вывернула душу наизнанку, наши выходные ничем не отличались от будней. Все сливалось в сплошную череду одинаковых утро-день-вечер-ночь-и-снова-утро. Теперь же…
Он каждые выходные предлагает.
— Поехали со мной.
И каждый раз я отвечаю «нет».
Я знаю, что поступаю эгоистично.
Что он может подумать, будто я страшусь трудностей, которые меня ожидают, если я уеду в чужой город и буду лишена помощи бабушки и дедушки.
Но дело не в этом.
А в том, что, ни на секунду не сомневаясь в его всепоглощающей любви к дочке, я не нахожу в его жизни места для себя.
Вернее, нахожу. Всего лишь в качестве матери его ребенка.
Он почти не смотрит мне в глаза. Редко разговаривает напрямую, предпочитая общаться вроде как через дочку. Не прикасается.
И я его понимаю.
Он ничего не может поделать с тем, что именно я родила его первенца.
Но точно так же ничего не может поделать с тем, что я, мать этого первенца, оказалась такой испорченной, грязной, неверной.
Мне трудно представить, что мужчина, узнав, что женщина, носящая под сердцем его ребенка, спала с другим, просто скажет: «Ну, окей. Проехали, забыли».
Такое не забывается. И, скорее всего, не прощается.
Он скоро привыкнет. Скоро ему надоест тратить свое драгоценное время на такие частые визиты и такие щедрые подарки.
А я пока не препятствую его свиданиям и общению с дочкой. И не собираюсь ни в чем упрекать. И буду искренне рада, если он найдет свое счастье с кем-то другим. С какой-нибудь девушкой, типа его жены Лизы — нежной, светлой и… чистой.
— Как фамилия этого муда… гуру? Ну, того, который… — Данил, скривившись, как от горькой пилюли, сглатывает.
— Мартынов. Владимир Иванович Мартынов, — равнодушно отвечаю я. Равнодушно, потому что у меня уже нет сил на эмоции. Все выплеснула в том длинном признании. В той горькой исповеди.