— Ага.
Где-то фоном продолжает бухтеть бывший шеф, которому я однажды все-таки набью морду. Просто возьму и набью. Чтобы больше никогда не влезал между мной и тем, что мне принадлежит. Но не сейчас. Сейчас я должен забрать своих женщин и разобраться с тем чертовым клубком недомолвок, противоречий и всей той х**ни, что накопилась за эти бесконечные одинокие дни.
Не прощаясь с растерянным и не знающим, куда бежать и что делать Стивом, я просто иду прочь из парка. По направлению к нашей квартире. Странно. Она и ее, и одновременно моя, пусть и временно, пусть по условиям договора аренды. Но я в данный момент имею право находиться там. А ее обязан пустить.
Я уж так пущу тебя, коварная. Так обяжу…
Она семенит рядом, пытаясь пристроиться то слева, то справа. Толкает перед собой коляску и все пытается сказать, что катить ее пустую — плохая примета. Жить с пустым сердцем, вот плохая примета. А коляска?.. Да она мне нахрен не нужна.
Только перед лестницей подъезда я отдаю уютно сопящую кроху ее маме и подхватываю одной рукой первое транспортное средство Дарьи Даниловны.
— Иди впереди. Чтобы я тебя видел, — непреклонно приказываю я. И она безропотно слушается.
Зайдя в квартиру, я закрываю все замки и демонстративно кладу ключи в карман брюк. Намек поняла?
Она только вздыхает безнадежно и скидывает туфельки на низком устойчивом каблучке.
Я первым захожу вымыть руки и тру их с особым тщанием. Все-таки мне сейчас надо будет малышку держать, стоит подготовиться.
У нее нежные рыжие волосенки. Которые пахнут ванильной булочкой. И такая белая, прозрачная кожа. Как у фарфоровой куколки. И три залихватские веснушки на носу-пуговке. А еще мамины губы, и улыбка, какой она наверняка была у юной русалочки.
И мои глаза.
Темно-серые с желтыми искорками.
Фамильная отличительная черта всех Громовых.
Громова Дарья Даниловна.
— Рассказывай. Все по порядку. С самого начала. До того, как мы с тобой встретились в первый раз. Можешь начать с рождения или детского сада. Я никуда не спешу.
— Я чаю хочу, — жалобно просит собственница моего временного жилья, переминаясь с ноги на ногу.
— Чувствуй себя как дома, — любезно обвожу я рукой ее собственную кухню.
За окном начинает смеркаться, в наш разговор несколько раз врывается трель ее мобильного, но она каждый раз убеждает кого-то, что все в полном порядке и что они с Дашей немного задерживаются в гостях.
Немного, угу. Пока не отпущу. Если отпущу когда-нибудь.
Окружающие считают меня безэмоциональным. Слишком рассудительным, слишком спокойным, слишком уравновешенным. Немного медлительным. У меня даже кличка в бурсе (Высшая морская Академия, жарг., — прим. Автора) была соответствующая — Питон.
Но никто и представить не может, какая всепоглощающая ненависть к тому ублюдку, что сотворил эту гадость с моей сиреной, кипит сейчас у меня в крови. Да, я фаталист. Да, я уверен, что все происходящее с нами не случайно. Но спокойно жить, зная, что где-то недалеко мерзкая гнида «от науки» калечит судьбы молодых неопытных девчонок… Я обязательно займусь тобой, херов гуру. Устрою своих девочек и займусь.
А после гуру я возьмусь за одного слишком уж хитровы… деланного регионального менеджера. Чтобы под ворохом сыплющихся на его голову проблем навсегда забыл дорогу к этому морю. Питоны могут месяцами ждать подходящую добычу или удобный момент. И я его дождусь.
— Данил, мне пора покормить Дашу, она уже чмокает и хмурится.
— Надо нагреть воды? Где бутылочки? Откуда достать?
— Не надо. У меня все… теплое, — она смущается и глазами указывает на свою грудь. — И бутылочка с соской под рукой. Где нам можно расположиться?
Где угодно. Лишь бы на моих глазах.
Она вспыхивает, поняв, что я не собираюсь ни отворачиваться, ни, тем более, деликатно оставлять их наедине.
Хватит.
Наделикатничался.