— В космосе? Что даже не звонил, не писал, не приезжал?
— Хуже. В неведении относительно своего счастливого статуса, — Данил смотрит мне в глаза и укоризненно качает головой.
А я? Стыдно ли мне? Ну, совсем капельку. Чуть-чуть. Но вины за собой я не признаю. Просто было не время.
— Я никуда не перееду, Данил, — тихо, но твердо произношу я. Мне больно это говорить, но так надо. Пока.
— Понял? — папуля, не сдержавшись, крутит внушительный кукиш и торжествующе ухмыляется.
— Не потому что не хочу, — довольная улыбка сползает с папиного лица. — А потому что я смотрю на ситуацию с точки зрения мамы Даши. Ей это не пойдет на пользу.
— Не пойдет на пользу общение с родным отцом?
Он опасно прищуривается, и в его глазах сверкают незнакомые мне отблески грядущего урагана. Притормози, мужчина-шторм.
— Куда ты собираешься перевозить свою дочь? В Москву?
— Хрен вам всем, а не Москва! — взрывается папа, но я продолжаю.
— В город, в котором давным-давно закончился свежий воздух? Где ее папа будет пропадать на работе сутками, появляясь домой только ночью, когда она спит?
— Есть выходные… — пытается воззвать Данил, а я лишь печально усмехаюсь.
— Половину которых надо потратить на то, чтобы добраться до приличного пригорода? Или гулять по торговым центрам среди толпы людей? Или предлагаешь нам переместиться сюда, в эту квартиру, чтобы видеться с тобой в лучшем случае раз в месяц, во время твоих редких командировок?
Он молчит, поджимая губы.
— Для Даши сейчас лучше, если мы останемся в деревне у дедушки и бабушки. Где есть свежий воздух, где тихо, где поют птички, где бабушка может помочь, когда я уезжаю на сессию, где у нас всегда есть рядом те, кто в любую секунду возьмет ее на руки, позволив мне спокойно искупаться, пардон, сходить в туалет или просто поспать часик после бессонной ночи. А впереди первый прикорм, для которого мы уже выбрали красивую белую козочку у соседки через забор, зубки, которые будут чесаться ночами напролет, южное лето, когда можно голышом загорать в собственном саду, не боясь химических дождей и отвратительной погоды. И даже море, куда мы всегда можем попросить дедулю привезти нас. Пара часов, и мы тут. В Москве это есть?
— Нет, — вынужден признать он.
— Данил, прости. Я сейчас в первую очередь думаю о том, что хорошо для дочери, а не для кого-то еще. И мои или твои эгоистичные желания и амбиции — ничто перед ее потребностями. Я хочу, чтобы она росла здоровой и счастливой.
— Рядом с дедушкой и бабушкой, — снова встревает папуля. — Которые ее любят. И которых она знает с рождения. И даже до рождения. Да, мой цветочек? Моя ласточка, моя бусинка, — переходит на умилительное воркование грозный дед, заметив, что Дашуня открыла глазенки. — Иди к деду. Доча, а ты пока собирайся. Там мама уже за сердце хватается.
Папа уносит дочку в соседнюю комнату, а мы с Данилом остаемся на кухне.
— Оля…
— Данил…
— Ты первая. Говори.
— Данил, я знаю, что ты знаешь, что я права. И что мои аргументы перевесят любые твои. Не стоит пороть горячку. Пусть все остается как есть. Я понимаю, что ты в шоке…
— Как обтекаемо, — горько усмехается он.
— Поэтому ты сейчас не в состоянии принять верное решение, — упрямо гну свою линию. — Теперь ты знаешь правду. Не только о существовании Даши, но и обо мне. Всю. Правду. Подумай, нужен ли тебе такой груз, — моя усмешка такая же печальная. Потому что… Ну правда, зачем молодому перспективному мужчине женщина с исковерканной психикой? — И не слушай папу. Вернее, не думай о плохом. Я не собираюсь запрещать тебе видеться с Дашей так часто, как ты сможешь.
— А если я хочу видеть ее каждый день?
Я развожу руками.
— Прости, в нашей деревне пока не построили нефтеперерабатывающий завод. И, надеюсь, никогда не построят. За экологию страшно.
Он засовывает сжатые в кулаки руки в карманы брюк и подходит к окну.
— Ты же понимаешь, что вы теперь от меня никуда не денетесь? — задает он вопрос, уставившись в привычный моему глазу пейзаж — море и горы.