— Малышева! Ну опять ты нам всю малину попортишь! Ща как выступишь, а мы на твоем фоне будем дураками косноязыческими…
— Косноязыкими, — со смущенной улыбкой поправляю я.
— Вот и я о том же, — бурчит возрастная студентка, женщина за пятьдесят, начальство которой грозит увольнением, если она не получит профильное образование.
— Наталья Пална, ты роды принимать умеешь? — с ехидцей спрашивает староста.
— Господь с тобой, Максимка. А что, Ольчик, совсем скоро уже?
— Ну, по срокам уже вот-вот прямо.
— Ой, ну иди, конечно! И вообще, пусть эта грымза ставит автомат и отпускает, еще, и правда, родишь нам тут.
Уж не знаю, почему именно ее услышала вселенная, но рожать я реально начинаю в аудитории. Протягиваю скорбно поджавшей губы преподавательнице по бухучету свой исчерканный листок, и тут…
— Ой. Ой-ой-ой…
— Это что такое? Где-то вода течет? Что за звук?
— Максик, вызывай скорую! Срочно! Олька и правда рожает!
Незаслуженное «Отлично» полуобморочная преподавательница ставит мне автоматом. Под давлением студентов всей группы. Так сказать, авансом. И в качестве положительного стимула к скорейшему разрешению от родов.
Разумеется, у меня с собой ничего нет. Все лежит наготове в папиной машине. И я, между схватками, звоню родителям из приемного покоя, уговаривая их приехать на такси, чтобы их волнение за меня не повлияло на дорожную обстановку в городе.
Зря ты, Володя, убеждал нас в том, что эта боль навсегда отвращает мать от собственного дитя. Дурак ты, хоть и кандидат каких-то там наук. Эта боль соединяет. Неразрывно. Навечно. Очищает душу от сомнений и страхов. Дает силы еще раз поднатужиться. Еще раз выдохнуть. Еще раз стиснуть руку старенькой акушерки и с благодарностью поймать ее одобрительный кивок.
— Ты все делаешь правильно, моя золотая. Давай еще. Совсем немножко осталось. Отдышись и еще потужишься.
Вселенная, миленькая, прошу тебя, сделай так, чтобы моя кровиночка сейчас быстро и безболезненно для себя прошла этот первый свой трудный путь. Путь навстречу солнцу, земле, свежему воздуху, теплому молоку, нежным маминым рукам и светящимся любовью и обожанием взглядам родных людей. Прошла победителем, как миллионы до нее и миллионы после. Прошла, чувствуя своим крохотным сердечком, что ее встречает удивительный, сказочный, прекрасный мир. Мир, в котором, хоть и бродят где-то злые великаны и отвратительные колдуньи, но их мало. А добрых волшебников и веселых, готовых прийти на помощь гномов и фей полным полно. Надо только научиться их видеть.
— У-у-у?
— Да какая красавица, а?
— Агу-а.
— Ты только посмотри на нее! Вылитая мамочка! А глазенки — чисто майская гроза. Ну-ка, сладенькая, давай я тебя оботру и маме под сиську сразу положу. Чуешь, какое молочко у мамки вкусное-то? Вот и чмокай. А мы пока мамочку обработаем.
Я дрожащими руками прижимаю к себе теплый, подрагивающий комочек. Она пахнет зелеными яблоками. Спелыми, хрусткими, сочными. Она пахнет ранней весной. И надеждой. Надеждой на новую, радостную, полную маленьких чудес и великих открытий жизнь.
— Ну здравствуй, Дарья Даниловна. Здравствуй, любовь моя.
Здравствуй, мой драгоценный дар от моей первой настоящей любви.
— Эй, тыковка, как ваши дела? Как твоя апельсинка, растет?
— Не по дням, а по часам. Агукает и передает привет дяде Стиву, — щекочу я крохотные розовые пяточки, с улыбкой наблюдая за тем, как настойчивая кроха усердно сопит, пытаясь перевернуться на животик.
— На фотках она вылитая ты, — басит в трубку бывший босс. — Надеюсь, голосище и характер у нее тоже мамин.
Характер, скорее, папин. Такая же упорная в достижении поставленных целей. Мне безумно интересно, что у нее в голове. Что заставляет ее раз за разом принимать невероятные для этого крохотного беспомощного тельца усилия, чтобы хватать палец пускающего слезу от умиления деда и держать его так крепко, что тот стоит над ее кроваткой, как привязанный. В неудобном положении, согнувшись, но терпеливо ожидая ее следующих действий.
— Ты когда планируешь на работу выходить, маленькая мамочка? Я под тебя уже новую единицу в штат собираюсь вводить.
— Стив, побойся бога! — со смехом возмущаюсь. — И не только бога, но и трудовой кодекс нашей страны. Ты знаешь, сколько заморочек у тебя будет с кормящей матерью? К тому же я еще не закончила свой второй институт. Тебе еще и на сессии меня три раза в год отпускать придется. Стоит ли такая овчинка выделки?
— В твоем случае у меня нет никаких сомнений, Джин. Я тебе пришлю наши черновые наброски по организации нового отдела. И штатку. И должностные инструкции. Посмотри, как время будет. И не стесняйся делать ремарки и примечания. У тебя светлая голова и наметанный глаз. Наверняка заметишь то, что пропустили мы, старые пердуны.