«Татьяна, здравствуйте. Где заканчивается раскаяние за содеянное и начинается чувство вины? Ведь второе — самый мощный инструмент манипуляций. А я не хочу, чтобы моим сознанием манипулировали. Больше не хочу».
«Оленька-рыбонька, ты все правильно чувствуешь. Раскаяние — признание правоты вселенной за такой сложный урок, который она тебе преподнесла. И благодарность за него. И понимание того, что урок пройден и больше в твоей жизни не повторится. А вина — это прохождение одного и того же урока раз за разом…»
Предавший один раз, предаст и второй. Такая расхожая присказка. И каждый раз все глубокомысленно кивают, мол так и есть. Нет веры тому, кто упал на скользкой дорожке. Но если исходить из того, что каждое наше действие — будь то записанные в детстве подгузники или нанесенная кому-то боль — должны повторяться постоянно, то… Человек за всю свою жизнь так ничему и не научился бы.
Не научился бы ходить на горшок. Не осилил бы алфавит. Не открыл бы Америку. Не полетел бы в космос.
Но самое главное — так и не научился бы любить. Любить и верить. Верить и прощать. Прощать и сострадать даже тому, кто сделал тебе больно.
Вот уже несколько дней я чувствую слабые, едва ощутимые толчки малыша. Двадцать недель. Считай, середина срока. Мое состояние практически незаметно окружающим. Только живот совсем слегка округлился, словно я просто переела. Хотя вообще непонятно, с чего. Я же говорю — на мне любая статистика не работает. Токсикоз, который меня не заметил в первом триместре, вдруг спохватился во втором, и все эти недели мамуля просто с ума сходит, пытаясь накормить меня тремя единственными принимаемыми моим организмом продуктами: зелеными яблоками, овсянкой и водой исключительно из собственного колодца. Вы знаете, к примеру, что у воды есть вкус? Не знаете? А я вот теперь знаю. А что обыкновенные, покупаемые в магазинах соль и сахар отдают мерзким химическим привкусом?
— Милочка, у вас все прекрасно. Анализы у вас — хоть на выставку. Плод развивается абсолютно нормально. Не беспокойтесь о наборе веса. Есть такие счастливицы, которые за всю беременность прибавляют в весе всего на пять-семь килограмм. Собственно, плод, плацента и околоплодные воды. Возможно, вы относитесь именно к таким. Зато после родов будет замечательно выглядеть и не мучиться как те, что бесконтрольно набирают по двадцать-тридцать килограмм. Пейте витаминки для беременных, не пренебрегайте пешими прогулками и, по возможности, плавайте в бассейне. У нас в городе есть группы для беременных. Очень рекомендую. А в остальном… — пожилая акушер-гинеколог улыбается и поправляет смешные круглые очки на переносице, — в остальном старайтесь находить как можно больше приятных моментов в этом своем прекрасном периоде жизни. Жду вас через месяц. Вот направления на анализы.
После женской консультации я заглядываю в вуз, чтобы познакомиться со старостой группы и забрать контрольные по предметам, которые надо досдать. Как бы ни складывались мои нынешние жизненные обстоятельства, свое решение о получении второго образования я не собираюсь менять. И потом, чем еще загружать мозги неработающей женщине? Учеба — прекрасный вариант. А заочное обучение в моей ситуации идеально подходит по всем параметрам.
Я выхожу из института и проверяю сообщения от папы, который привез меня в город и, пока я занята, умотал по маминым поручениям, просит подождать его минут пятнадцать. У нас с родителями есть свой маленький чат на троих — да, такие они у меня продвинутые. И мы периодически скидываем туда то фотки, то ссылки на интересные статьи, то мелкие просьбы. Сейчас вот мама спохватилась, что у нее осталось всего два мешка сахара. Всего! Два! Мешка! А заготовки идут полным ходом. И соль! Да-да! Нужно еще десять килограмм соли. Не за горами квашенная капуста и… вообще. Мама сказала «надо».
Погода стоит прекрасная. Я выбираю лавочку и, хихикая и улыбаясь, читаю, как родители добродушно переругиваются на тему закупок.
Чья-то тень заслоняет мне солнышко. И за секунду до того, как звучит его голос, я знаю, кого услышу сейчас.
Я так жду и так боюсь этой встречи. Жду, потому что хочу утонуть в грозовых глазах того, кого люблю.
Да. Я это поняла.
Я люблю его.
И дело вовсе не в гормонах. Не в вожделении. И не в похоти. А в том, что в нем я увидела родную душу. Он единственный, кто пытался достучаться до меня, до моего сердца, до моей запутавшейся во мраке души.
«Поговори со мной, сирена»...
Почему я тогда не сделала этого?
Почему не рассказала правду о себе?
Потому что мне было стыдно.
Перед остальными плевать. А ему было стыдно показать ту грязь, в которой барахталась эти годы.
Он что-то говорит, а я почти не слышу. Любуюсь его глазами. Насмотреться не могу на эти губы, скулы, впалые щеки, темные круги под глазами. Ты опять горишь на своей работе, мой мужчина-ураган?
И вдруг...
— Прости, я не поняла, что ты сказал?
— Я. Тебя. Разлюбил, — он отводит глаза, но потом, покачав головой, снова поднимает на меня взгляд. — Ты была права. Нет любви. Есть только химия. Гормоны. Инстинкт размножения. Похоть, в конце концов. А любви нет.
Мне так больно это слышать, что я даже заплакать не могу. Или не хочу? Вот и глаза сухие, и губы не дрожат. Только в горле какой-то комок колючий, будто морского ежа проглотила. Я обхватываю руками живот и прислушиваюсь к толчкам. Три в левую руку, один в правую. Ты же все слышишь, малыш, да?
Всему свое время.
Может, время нашей любви действительно прошло, а я его бездарно пропустила.
А может, оно еще не пришло.
Но сейчас, после этих слов, вполне справедливых в адрес той меня, с которой он расстался два месяца назад, но от того не менее горьких в эту секунду, я никак не могу сказать ему о тебе, кроха.
И даже хорошо, что я не успела признаться твоему отцу в том, что ты уже есть. У меня. Получается, что пока только у меня.