Она помолчала, тяжело вздохнула и, нахмурившись, продолжила:
— Отец начинает песню по потерянному ребенку, ее подхватывает мать, потом братья, сестры, тети, дяди, деды… и песня посылает умершему вечный сон. Если умирает муж, начинает жена. Умирает жена, начинает муж. Всегда поются песни, чтобы умерший продолжал жить в другом мире… чтобы не было темноты, а только свет. Свет дня, свет огня… свет звезды в ночи или сияние яватмы. Нужен свет, Тигр, и песня, и страх отступает, — она перевела дыхание. — Но для меня песни уже не будет. По мне некому петь, — она с трудом справлялась с голосом. — И мне уже петь не придется. Нет ни Калле, ни Джамайла.
Нужно было что-то сделать, показать, что я сочувствую, что я понял. Но я не знал, что сказать, как воспринимать сказанное ею, потому что меня переполняло только желание отомстить, острая необходимость пролить кровь.
И я сказал первое, что пришло в голову, потому что эти слова легче всего было произнести, потому что они не требовали сочувствия — в них была только спокойная, смертельная страсть.
— Тогда давай избавим мир от этих гончих, баска, а потом отправим в аиды Аджани.
Дел прищурилась, но ответила также ровно.
— Ты будешь танцевать со мной, Тигр? Войдешь со мной в круг?
Я посмотрел на меч, спокойно отдыхавший в ножнах, и подумал о его силе. А потом вспомнил человека по имени Аджани и женщину, которую когда-то звали Делила.
— В любое время.
Губы разомкнулись. Я знал, что она хотела. Сказать «здесь, сейчас, в эту минуту». Соблазн был велик, но она справилась с собой. Она проявила редкую выдержку.
— Не сейчас, — спокойно ответила она, — и даже не завтра. Может быть послезавтра.
Она знала не хуже меня, что и послезавтра будет рано. Когда-нибудь этот день наступит, но нам снова приходилось ждать.
Или нет.
Я подобрался поближе к костру, подтащил к себе одну из сумок, покопался в ней и, обнаружив пятнистую шкуру, бросил ее Дел.
Дел поймала, развернула мягкий мех, полюбовалась его великолепием и взглядом попросила разъяснений.
— Твой день рождения, — сказал я ей и тут же почувствовал себя неловко. — Мне она вообще-то не нужна.
Пальцы Дел ласкали мех, лица я не видел за распущенными волосами.
— Чудесная шкура, — тихо сказала она. — Такими у нас устилают колыбели новорожденных.
У меня перехватило дыхание.
Я выпрямился.
— Ты на что-то намекаешь?
Дел нахмурилась.
— Нет, конечно… — а потом она поняла, о чем я подумал. Она откинула назад светлые волосы и посмотрела мне в глаза. — Нет, Тигр. Больше никогда.
— Что значит никогда? — начал я и вдруг вспомнил, что некоторые женщины просто не могут иметь детей и пожалел о вопросе. — Я хотел сказать… да ладно, забудь. Я сам не соображаю, что говорю.
— Соображаешь, — очень слабо, но Дел улыбнулась. — Никогда значит, что у мня никогда больше не будет детей. Только Калле. Я сама этого добилась.
— Что значит «добилась»… — начал я, но запнулся и торопливо добавил: — Ладно, забудь.
— Это пакт, — спокойно объяснила она. — Я попросила об этом богов. Чтобы быть уверенной, что смогу выполнить свою клятву. Калле и так задержала меня.
Я хлопнул глазами.
— Но ведь этим нельзя управлять, — я помолчал. — Я чего-то не понимаю?
Дел пожала плечами.