— Давай, как барышню! — весело разрешил Федор Федорович и вдруг вспомнил самим же начатый разговор. — Я что сердцем-то очужал… Уж больно жизнь-то меня крутила, да все по людской подсказке больше. Работать я люблю. С семи лет на пашне… Правда, отрывали от работы. Два года на германской, а после воевал уж и за Советскую власть. Вернулся эт-то домой, — я без памяти рад был, что опять до плуга дорвался.
А тут уж время колхозов приспело. Замешкался я. Пошто не поспешал… Это разговор, Романов, особый.
Обдувал Романова и Корнева крутой ветер, шли они и трезвели. Федор Федорович еще раз оступился в темноте и опять ругнулся:
— Не надоело слушать, а, Романов? Терпи, мой сказ долгий. Ладно, замешкался я с колхозом. А пошто? Как сейчас раскину умом — из-за соседа своего… Бывало, только сойдемся, а он мне словами нутро колет: такой ты сякой, Федька, а я бедняк… Выбрали его к тому времени председателем. Взорвет тут меня, кричу в сердцах: что, Никишка, хулишь Советску-то власть?! Нашел чем хвастать, бедняк ты у ней… Что, или власть тебя землей, противу меня, обделила? А может, каким особым налогом сушила? Ты, сосед, почему бедняк? А потому ты, Никишка, и захудал, и запаршивел, что из лентяев лентяй! Да по нашим ли, сибирским, местам бедовать. Лаптей никто спокон веков не нашивал, и без хлеба трудовой мужик за стол не садился. Да не ленись только! Ага, поди возьми что ягод, что рыбы, что зверя — ведь одним даровым жить в сытости можно! Эх, Никишка… И как ты робить собираешься в колхозе?
Корнев похлопал себя по карманам фуфайки:
— Ну, малина-ягода… Оставил серянки в клубе!
Тихон носил спички. Теперь, в войну, спрашивали их мужики часто.
— Держи! У себя оставь.
Федор Федорович согнулся, прикурил цигарку.
— Значит, не надоело слушать… Сам ты виноватый, Романов, разнутрил спиртом. Что же… Чихвостю напоследок соседа, я его и прежде чесал за лень. А он меня вредным буржуйским элементом обругал. Мужика с мозолями буржуем обзывать?! Да от меня-то полновесный прибыток государство наше имело — укреплял я государство! А от тебя кому какой прок был? На сходках вечно орал — вот и весь прок! Это ты, ты, лежебока, палки в колеса государству вставлял! Вижу, что вместе нам с ним не ужиться, председатель все же. Сорвался с места, исколесил много дорог по Оби, до вас добрался. Вроде бы и душа о земле тосковать перестала, обвык. Да тут Кожаков перевернул все нутро: ступай Корнев в конюхи — раз нет прежней силы. Живи как знаешь…
В темноте где-то рядом проглянул красный зрак низкого оконца, ударило в нос дымом.
— Не спит Семикина. Обутки сушит, соседка… — Корнев ткнулся в калитку и остановился. — Сказать собираюсь, Романов… Спасаешь моих парней от голоду — спасибо. То хлеба добавком кинешь, то сахаришку. В долгу мы…
— Рабочий человек в долгу не бывает. — Тихон крепко обнял Корнева за плечи. — Ты, Федор Федорович, того, обмякай! Надо! Ну, давай разбежимся. Трудно тебе на лодках?
— Тянусь. Другим-то хужее, в студеной воде бродят.
— Держись веселей!
…Ветер гудел и с набегу посвистывал. Изредка проглядывала луна.
Оставшись один, Тихон прислушался. Совсем рядом тяжело, накатно плескался Чулым, а на яру явственно, призывно шумел его молодой, сильный тополь.
Нина ждала там, у тополя…
Корнев чуть ли не на носки сапог ступал — боялся разбудить Мишку и Володьку. Очень не хотелось, чтобы сыновья нетрезвого отца увидели. Перед детьми Федор Федорович держался строго, спуску себе ни в чем предосудительном не давал — пусть после добрым словом вспоминают родителя.
Корнев не разделся, лампешку не зажег, присел к столу и, все еще возбужденный остатками хмеля, мужицким застольем в клубе, неожиданным разговором с Романовым, с радостью ухватился теперь за мысль о трудной своей прошлой и теперешней жизни. «Не та она, жизнь, была, чтобы разводить куражи да обрастать грехами. Только малость пожил, едва заломил шапку, порадовался трудам рук своих, а тут… жена умерла. Война. Работал дуроломно — иначе не умел — надорвался из-за того же Романова, а ушел с реки — заработок обрезался. Вот и поднимай, Федюха, двух сынов, как хошь ты их поднимай».
Половина дома, в которой бедно ютился Федор Федорович, разделена надвое большой русской печью. Ребята спали у порога на топчане. Ни матраца у них, ни белья постельного, на обитой ветоши ночами маются. Старший, Володька, постанывал, Федор Федорович встал с лавки, поправил шубу на сыне, прошел в переднюю половину, ощупкой разделся и в темном сыром углу улегся на жесткую деревянную кровать.
За окном безучастно помаргивала сквозь бегущие тучи голубенькая луна, слышно было, как хлопал ветер чердачным ставнем — одиноко, тоскливо и холодно было лежать Корневу под жиденьким стеганым одеялом.
Спирт еще не вышел весь, еще будоражил, острил сознание, и самые разные, самые набеглые мысли томили Федора Федоровича. Уже привычно знакомыми, почти заученными словами горе и обида из груди толкались. Но в эти дни укреплялось в Корневе и другое, очень и очень важное для него.
Федор Федорович затихает на кровати, прислушивается к себе, ему хочется и не хочется признаваться в этом другом.
Тоже вот через мучительство, через коросту тех горьких обид и болей проросла новина. Это еще до выхода в бригаду Михайлова… Пришел утром с конюшни, а Володьки, а Мишки дома-то нет. Сперва подумал, может, за грибами утянулись. Оказывается, вицы рубить с Кольшей Семикиным убежали! Ой, ревниво зыбнуло тогда сердце в груди, и ревность та была особая, злая… Когда перекипел, одумался — далеко странные, непривычные мысли затянули. Озадачился в тот вечер Федор Федорович, некое смущение и даже стыд захватили мужика. Назавтра утром, когда сыновья опять собрались «подмогнуть самолеты строить», он, все еще внутренне протестуя, сказал, однако, самому себе: «На мир тратиться надо, надо…» Это в тот день, когда Киняйкину ногу сломало.
Федор Федорович вздыхал на кровати.
«Киняйкин, слышно, ворочал березу до самой последней усталости. Сын, сказывают, у него на фронте. Что же, тут ясней ясного, зачем мужик рвал себя на работе. Да, верно, всех одним узлом война повязала… И так оно по чистой правде выходит, так оборачивается, что сын Киняйкина и за Володьку, за Мишку воюет, а его ребятки солдату посильной подмогой… И еще прими, Федюха. По той же правде получается, что дети-то малые отца в добром опередили…»
Увезли Киняйкина в больницу леспромхоза, нашумелся и ушел Романов, а Корнев долго не возвращался тогда в конюховку. Присел у ворот на лавочку и все глядел, как набухал холодной речной сыростью поздний сумрачный вечер. Дождался рабочих, они шли от Боровой тяжело, плотно, и твердость их голосов уже вызывала зависть, осознанное желание быть причастным к их делам и заботам.
Федор Федорович вдруг вспомнил о клубе, мысленно перенесся в зал, где гудели подвыпившие мужики. Выплыло из махорочного дыма большое, красное лицо Виктора Комкова, вспомнил Корнев, как фронтовик рассказывал о новых орденах Александра Невского, Суворова и Кутузова.
Сейчас, обмыслив новость, Федор Федорович обрадованно шептал в свалявшуюся бороду: «Это он правильно надумал, и на одном „ура“ далеко не уедешь, не та война… Так, так! У какого русского, с тем же святым Невским да с Кутузовым, для боя душа не воспарит!»