Хорошо думалось Корневу. Он и себя к войне, к полководцам как-то причел. А причел, и собственное свое назначение разом увидел. Так оно теперь, по легкой ночной мысли, выходило, что топай ты, Федор, в район к военному комиссару: года не вышли, на фронт желаю!
Успокоенный во всем, наконец Федор Федорович закрыл глаза.
И вот они стояли рядом и не знали, что сказать друг другу. А каждый ждал настоящего часа — все последние дни только и жил томительным ожиданием этой встречи.
Раманов шел к тополю со смешанным чувством, в котором открытая радость перемежалась с давней, затаенной горечью.
Ревность к Геннадию, жгучая ревность к мужу Петлиной, все еще мучила его самолюбие.
Он ждал, он уверился даже, что женщина опять кинется к нему с ласками и повторится то, бывшее в сосняке… По-мужски польщенный, Романов, однако, заранее не принимал, мысленно оскорблялся этим ее порывом, в котором не виделось чистоты, а было лишь желание женщины заглушить в нем старую горечь ревности и обиды. И потому, с тайным злорадством, приготовил он для нее жестокие, обидные слова: «Ну, с чего же мы начнем любовь теперь… С постели?!»
…Луна выкатилась из-за бегущих облаков, голубая, холодная, осветила стройный осенний тополь. Большие глаза Петлиной казались черными, бездонными, они таили в себе мудрое спокойствие женщины, и Тихон робел, глядя в них.
Нина понимала состояние Романова, давно переживала за него, ее бледные влажные губы мучились в страдальческой улыбке. И Тихон поднялся над собой, тоже понял ее. Теперь его переполняла жалость к женщине. В глубине сознания вдруг нашлись хорошие, спасительные для обоих слова, те слова, которые все разрешали и которые наверняка Нина сказала бы ему: «Было у нас не постельное. Помнишь?!»
Как не помнить всю чистую, бесхитростную любовь к ней!
Романов обнял женщину за плечи и замер от того восторга, который переполнял его и который уже связал их прошлое с нынешним.
Нина беззвучно плакала и не вытирала слез.
А Тихону хотелось бесконечно утешать ее, говорить какие-то ласковые слова — это он виноват в том, что до конца не поверил в свою любовь, упустил свое счастье. Но теперь все будет у них хорошо, отныне они навсегда рядом…
Он ничего этого не успел сказать.
Снизу, с реки, сквозь тугой посвист ветра явственно донесся сбивчивый стук весла о борт обласка, и по стуку, по тому, как плескалась волна о борт долбленки, Романов определил, что очень спешит и устал тот, невидимый на Чулыме, человек.
Внезапная тревога овладела Тихоном, он отстранился от Нины. Кто же это испытывает судьбу, кому жить надоело?
Чулым ярился в темноте глухо и зло.
Скрылась и опять в разрыве туч показалась луна, все тем же резким холодным светом облила берег, маленькую конторку участка, а за ней, в отдалении, — дощатую стену высокого такелажного склада.
Лунный разлив из под яра перерезала черная, бегущая тень, и начальник тотчас узнал Швору — лаковый козырек кожаной фуражки выдал бригадира.
Будь это чужой — мало ли кого ночь на реке застигнет, — Романов не очень бы взволновался, но Швора… Его-то зачем понесло на реку в такую погоду? Странно, из клуба быстро смотался… Постой, а может, с с Кожаковым стакнулся?! Ну… Самое время прижать к стене Швору, спросить напрямик…
Тихон выпустил теплую мягкую ладошку Петлиной.
— Ступай домой. Ну, чего ты так на меня уставилась? И не плачь, не надо… Завтра увидимся и обговорим, все обговорим!
…Он кинулся наперерез бригадиру. Швора опешил, сдавленно вскрикнул!
— Какого черта… Ох, и напужали!
Начальник вцепился маленькому бригадиру в плечо своей широкой цепкой рукой.
— Ты как на помеле летишь, испуганный… Куда?!
Александр Петрович сжался, осел под тяжелой рукой.
— К вам бежал… Хвост маты раздергало!
Пораженный, Романов встряхнул бригадира.
— Ты чего это буробишь?!
Швора наконец высвободился из-под руки начальника.