— Неси. Ольге отдай. Иди домой, домой!
Пана не ответила, жадно схватила чекушку, сунула ее под фартук и засеменила от стола. Громко скрипнула за ней тяжелая дверь.
— Там же пляшут! — вспомнил Романов и сорвался с места.
В фойе девки испуганно жались к стенам. Тихон, не оказывая себя, прошел вслед за Паной. Уже на улице, в подвижной ветреной темноте, крикнул вдогонку:
— Домой, Пана!
Он не вернулся к застолью мужиков. Теплыми волнами старый амурский вальс намывал тоску по Мишке. Все с Марфой Левшаковой брат, бывало, кружил. А робок-то был! Наверное, так ни разу и не поцеловал девку…
Костя Кимяев топтался возле гармониста. Повел тонкой стрельчатой бровью, тряхнул тугим черным чубином.
— Но-ка, Васенька, врежь в растаку-сяку хорошиньку…
— А, запросто! Давай, Костик, повыпяливайся с шиком-брыком!..
Парень сегодня при полном параде. На нем черный суконный костюм, под пиджаком — розовая футболка с белым шнурком вместо пуговиц. А на ногах легкие хромовые джимы — голенища частой гармошкой и блестят.
Кимяев лётом в угол, а там, фоминские девчата в чистеньких, накатанных платьицах. Надо же, и туфлишки, с ремешком на одну пуговицу, привезли! Выхватил Костя из кармана белейший платок и в быстром поклоне, этак легонечко, картинно обмахнул тупой носок сапога.
— Прашу!
Это он к Катеньке Рожковой.
Иную, глупую девку от такого приглашения кинуло бы в смущение, в стыд, а то и в обиду. Кате ништо! Просияла круглым лицом, кинула косу за спину и радостно вскинулась со скамейки. Ловко ухватил парень девушку за руку, грудь, естественно, колесом и — повел… И заструился по ее ногам длинный подол розового шелкового платья.
Васька Шемякин от мальчишек уже отошел, но и к парням еще не пристал… Многое ему прощалось в клубе. И папироска, и озорное словечко — гармонист! По привычке пристукивал Васька ногой в лад разбитному ритму и, уронив светлую, с рыжинкой, голову набок, подпевал сам себе:
— Ну, холера, ну жварит! — качал головой Романов, любуясь Васькой, перенявшим лихую манеру играть от старшего брата Гришки, что воевал на фронте. Васька щерил ровные зубы, тряс косой челкой светлых волос и снова вывертывал красные мехи двухрядки:
— Ты им отчубучить дай. Дай!
Слова начальника для Васьки — закон, и рванул плясовую.
Фоминские рыжую Дуняшку на круг вытолкнули. Легко, мелким шажком, прошлась по залу девка, потянула за собой светлую грусть частушки военной поры:
Костя бесцеремонно уселся рядом с Романовым. Отирался платком, туманными глазами смотрел на Катеньку, что стояла у окна с подругами. Тихон перехватил этот взгляд парня.
— Свои-то девки хуже? Гляди-ка, за чужой он ухлестывает!
Костя сунулся разгоряченным лицом в плечо начальника:
— Дак, тот же назём, только издалека везем… Глянется мне Катя.
— Смотри. Рожков — мужик серьезный, за кого попало председатель дочь не отдаст, — предупредил Романов.
— А мы не хужей других! Хочу вас, Тихон Иванович, в сваты звать…
— Неуж дело сговорено?.. Ладно, шут его бей! — Начальнику становится радостно за парня. — Ты ж у нас по брони оставленный — женись! Только смотри, чтоб потом у вас все было по совести…
Счастливый, Костя кивает головой:
— Только так и не иначе! — И тут же вспоминает: — Продавщица за рыбой посылает. Кончается, говорит, рыба. Я поеду, мне что-о!
Романов уже несколько дней носит в себе наказ Кимяеву:
— Ты там посматривай, Костя. Может, со стороны кто рыбалит на Долгом. Не забывай, соли тебе мешок даден. Спрятал ты соль?