Возвышение и упадок Банка Медичи. Столетняя история наиболее влиятельной в Европе династии банкиров: читать начало книги онлайн

Разумеется, «капитализм» в эпоху Медичи означал коммерческий капитализм. Как показывают сохранившиеся балансы, активы Банка Медичи составляли главным образом либо участки земли под застройку, либо товарные запасы. В оборудование вкладывалось очень мало. То же самое можно сказать и о промышленных предприятиях, которыми управляли Медичи, поскольку в производственном процессе применялись лишь самые простые орудия труда, по большей части принадлежавшие самим рабочим. Наниматели поставляли лишь материалы, с которыми те работали. Понятие амортизации было известно, и в балансах иногда присутствуют соответствующие позиции, но следует подчеркнуть, что подобные статьи расхода составляли лишь ничтожную долю производственных издержек. Промышленный капитализм появился после того, как промышленная революция привела к росту инвестиций в машинное оборудование и отсюда – к большим амортизационным расходам. В Средние века, возможно за исключением горного дела и судоходства, инвестиции в основные фонды были маленькими.

Индустриализм – явление сравнительно недавнее; оно возникло не в эпоху Медичи. При них большой бизнес – по меркам того времени – по-прежнему сводился к торговле и банковскому делу. Хотя Медичи и предпочитали банковское дело торговле, они все же сочетали два вида деятельности, что было вполне типично. Судя по всему, объем международной торговли был не таким большим, чтобы оправдать специализацию в какой-то одной отрасли. Кроме того, высокие риски и нестабильность еще больше побуждали к диверсификации. Как написал в своем труде «Бизнес и капитализм: Введение в историю бизнеса» профессор Н.С.Б. Грас, «поскребите любого раннего банкира, и вы найдете купца». Специализация зависела от региона. Медичи, в отличие от Барди и Перуцци, никогда не вели дел со странами Леванта; их деятельность сводилась к странам Западной Европы, за исключением Испании и Португалии. Они делали робкие попытки проникнуть на Балтику, окончившиеся неудачей. На Балтике правил Ганзейский союз, который не терпел вторжения на свою территорию. Владения итальянских торговых банкиров не простирались восточнее Рейна. Зато к западу от Рейна они правили монопольно. Хотя конкуренция между флорентийцами, генуэзцами и венецианцами была достаточно острой, чтобы не дать указанной области превратиться в колониальную территорию, итальянская гегемония тем не менее обладала благотворным действием, сплавив сферу влияния в подобие общего рынка.

Глава 2

Банк Медичи и его организационные предпосылки

Прежде чем перейти к сути, предлагаю рассмотреть четыре темы общего характера, которые красной нитью проходят через всю книгу.

Первый вопрос, который предлагается к рассмотрению, сводится к следующему. Церковь строжайше запрещала давать деньги в рост. Как же Медичи и другим банкирам удавалось ссужать деньги с прибылью, не подвергаясь обвинениям в ростовщичестве? Конечно, чтобы ответить на этот вопрос, придется рассмотреть всю систему взаимоотношений церкви и мира предпринимателей во времена Медичи. Попытаемся понять, в самом ли деле церковная доктрина ростовщичества влияла на деловую практику, и если да, то как и до каких пределов.

Следующий вопрос связан с местом Банка Медичи во флорентийской цеховой системе. Будучи банкирами, Медичи входили в корпорацию менял (Arte del Cambio). Как станет ясно впоследствии, регуляторная власть корпорации была довольно ограниченной и не имела большого веса в повседневной коммерческой деятельности.

Еще одна тема, которая заслуживает рассмотрения, связана с флорентийским прямым налогом катасто, который взимался на основании декларации о доходах того или иного лица. Процедура заполнения декларации и уплаты налога очень напоминает ту, что существует в наши дни в связи с подоходным налогом в США, Великобритании и других странах. В архивах Флоренции до наших дней сохранились многие тысячи деклараций со сведениями об имуществе и доходах физических лиц. В данной книге часто приводятся налоговые декларации – не только членов семьи Медичи, но и их знакомых. Такие декларации поучительны во многих отношениях, как с точки зрения генеалогических и биографических подробностей, так и с точки зрения количественных или экономических данных. Поэтому автор счел своим долгом познакомить читателей с этим важным источником информации и кое-что рассказать о налоге катасто и о флорентийском государственном долге.

Четвертая тема, которая нуждается в пояснении, – это деньги. Наша цель – не написать трактат о средневековых деньгах, но дать читателям некий ориентир в средневековых валютных системах в связи с различными денежными единицами и символами, которые встречаются в документах Медичи и которые будут использоваться в последующих главах.

Если у читателя мало времени или ему не терпится поскорее окунуться в главную тему книги, он может пока пропустить эту главу и отложить ее чтение до тех пор, пока не столкнется с трудностями. Однако предпочтительно систематическое прочтение; автор приложил усилия к тому, чтобы сократить такой фоновый материал к минимуму по сравнению с регулярным представлением каждой темы.

Церковная доктрина ростовщичества и деловая практика

Невозможно разобраться в проблемах средневекового банковского дела, не учитывая отношения церкви к ростовщичеству. Поскольку банкиры в этом отношении старались по возможности соответствовать религиозным предписаниям, им приходилось действовать, не навлекая на себя порицаний богословов. В результате банковское дело в Средние века – а в континентальной Европе вплоть до XVIII в. – довольно сильно отличалось от современного. Ошибочно полагать, что запретом давать деньги в рост пренебрегали и он не оказывал никакого влияния на банковскую деятельность. Наоборот, как показывают доступные свидетельства, церковный запрет ростовщичества оказывал на тогдашнюю жизнь огромное влияние. Во-первых, средневековое банковское дело во многом строилось на возможности обойти запрет, причем не нарушая законов. Во-вторых, запрет регулировал деятельность банков. И в-третьих, церковь, осуждая ростовщичество, одни операции признавала вполне законными, а другие клеймила, что оказывало влияние на деловую этику и общественное мнение.

Средневековые банкиры, такие как Медичи, несомненно, понимали, что некоторые их операции находятся на грани законности. Однако они наверняка пылко возражали бы против того, чтобы их называли ростовщиками; более того, общество не относилось к ним как к ростовщикам. Даже самые строгие богословы оставляли лазейки для неоднозначных толкований; но с мнением ученых-схоластов не обязательно соглашались практики, не вдававшиеся в тонкости казуистики.

Для того чтобы до конца понять позицию схоластов, лучше всего применить тот же метод анализа, который использовали они сами. Что такое ростовщичество? Каноническое право называло ростовщичеством любой процентный доход, большой или малый, который требуют сверх основной суммы единственно в силу mutuum, юридического термина, означавшего взаимообразную передачу товаров. Quidquid sorti accedit, usura est (все, что превышает основную сумму, есть ростовщичество). В этом определении важно каждое слово. Поэтому ростовщичество в Средние века относилось не только к заоблачным процентным ставкам, но распространялось на любой процент, высокий или низкий, избыточный или умеренный. По определению, займом назывался безвозмездный договор. Если он таковым не являлся, он в силу очевидности превращался в договор ростовщический. Иными словами, ростовщичество имело место только при прямом (явном, неприкрытом) займе или при займе, скрывавшемся под видом другого договора (скрытого ростовщичества)[4]. Если можно было доказать, что тот или иной договор не является ни прямым, ни скрытым займом, его ростовщичеством не считали. За саму ссуду нельзя было требовать никакого вознаграждения, но законом дозволялось требовать damnum et interesse, или возмещение ущерба и проценты, не связанные собственно с займом, – в том случае, если заемщик, например, отказывался вернуть занятые деньги в срок. Так возникло понятие «внешних обстоятельств», которое, из-за многочисленных лазеек, вызывало бесконечные споры схоластов.

Нет смысла подробно рассматриваль все аспекты проблемы ростовщичества: утомительное исследование потребует многотомного труда. Более того, итальянские – и в меньшей степени испанские – купцы-предприниматели не вдавались в тонкости, из-за которых ожесточенно спорили схоласты. В миру получило распространение другое, упрощенное и во многом искаженное понятие о ростовщичестве. Ростовщичество подразумевало некую прибыль, извлеченную посредством займа, особенно обеспеченного залогом. С другой стороны, считалось вполне законным получать компенсацию в том случае, если кредитная операция была спекулятивной или подразумевала любой риск или принуждение. Справедливо или нет, но в коммерческих предприятиях получение процентов не осуждалось, так как они считались «даром» или партнерской долей в прибылях[5]. Имелись и другие способы обойти запрет на ростовщичество; следует отметить, что они поощрялись софизмами ученых мужей. Рассматривая проблему с точки зрения законности, последние, сами того не подозревая, давали купцам возможность обойти большинство формальностей.

Церковная доктрина ростовщичества не помешала росту банков, но недавние исследования показывают, что запрет, конечно, изменил ход их развития. Поскольку взимание процентов запрещалось, банкирам пришлось придумывать другие способы предоставлять ссуды с прибылью. Любимым способом оставался обмен векселями (cambium per litteras). Такой способ заключался не в дисконтировании векселей, как в наши дни, а в учете векселей, подлежащих оплате в другом месте и обычно в другой валюте. Разумеется, проценты включались в цену бумаги, которая весьма кстати называлась «переводным векселем». Хотя присутствие скрытых процентов бесспорно, коммерсанты уверяли – а многие богословы с ними соглашались, – что такая обменная операция не заем (cambium non est mutuum), а либо обмен деньгами (permutatio), либо покупка и продажа иностранной валюты (emptio venditio). Иными словами, обменные операции обычно служили для оправдания кредитной операции, а спекулятивные прибыли на обмене служили прикрытием для взимания ссудных процентов. Тем не менее считалось, что обмен – не ростовщичество, так как в отсутствие займа ростовщичества быть не может.

Практическим следствием такого подхода стала привязка банков к обменным операциям. Деньги менялись напрямую, из рук в руки, или посредством векселей. Следует напомнить, что банкирская корпорация Флоренции называлась Arte del Cambio, или корпорацией менял. В бухгалтерских книгах итальянских торговых банкиров, в том числе в книгах Медичи, очень редко можно найти следы учета векселей, зато многие тысячи записей связаны с обменными операциями. Невозможно найти записи по доходу от процентов, зато имеется статья, озаглавленная Pro e danno di cambio (прибыли и убытки от обмена). Если бы этот вопрос не играл такой важной роли в средневековом банковском деле, не было бы смысла в многочисленных дискуссиях, которые вели авторы богословских трактатов о законности или незаконности обмена. В XV в. эта тема удостоилась пристального рассмотрения в трудах мессера Лоренцо Ридольфи (1360–1442), Бернардино Сиенского (1380–1444) и Антонина Пьероци, архиепископа Флоренции, причисленного к лику святых. Все они были современниками Джованни ди Биччи и Козимо де Медичи. Позже вопрос весьма компетентно обсуждался фра Санти (Пандольфо Ручеллаи) (1437–1497)[6], который стал монахом-доминиканцем в пожилом возрасте, после того как овдовел. Так как он был сыном банкира и сам ранее занимался банковской деятельностью, можно предположить, что он хорошо понимал, как работают банки. Поэтому особенно важен его интерес к обменным операциям. Главы, посвященные данному вопросу, можно найти и в коммерческих пособиях, например в любопытном трактате Бенедетто Котрульи, написанном в 1458 г., но опубликованном лишь в 1573 г. Учитывая подобные дискуссии, не приходится сомневаться, что позиция церкви по отношению к ростовщичеству имела реальное влияние на положение дел.

Неверно, что банкиры откровенно пренебрегали учением церкви. Конечно, они не всегда вели себя последовательно и часто нарушали запрет ростовщичества в частных сделках. Однако отсюда не следует, что многие тогдашние коммерсанты подвергали сомнению данный запрет, возведенный церковью в догму[7]. Более того, многих банкиров мучила совесть из-за совершенных ими нечестивых сделок. Многочисленные доказательства можно найти в средневековых завещаниях, когда завещатель распоряжался возвратить все неправедно нажитые деньги. Правда, после 1350 г. подобные распоряжения делались все реже. Конечно, торговые банкиры по-прежнему завещали часть своего состояния церкви за спасение их душ, и им совсем не хотелось, чтобы из-за условий завещания их клеймили презренными ростовщиками.

Более того, они утверждали, скорее всего убежденно, что вовсе и не давали деньги в рост, а совершали абсолютно законные операции. По мере возможности все банки действительно остерегались незаконных контрактов. Даже безжалостный и скупой банкир из Прато, Франческо ди Марко Датини (1335–1410), хвастал в письмах жене, что он никогда не получал незаконных барышей. Узнав, что управляющий филиалом его банка в Барселоне принимал участие в сомнительных обменных операциях, разгневанный хозяин устроил ему разнос и вынудил отказаться от операции. Такое же отношение заметно и в письмах сера Лапо Маццеи (1350–1412), советника и нотариуса Датини. Как правило, в партнерских соглашениях, составленных Медичи, запрет на незаконный обмен оговаривался особо. Правда, судя по бухгалтерским книгам и другим документам, запрет выполнялся далеко не всегда. Вполне понятен поступок самого Козимо де Медичи: мучимый совестью из-за неправедно нажитого богатства, он получил папскую буллу, по которой, в искупление собственной алчности, он должен был сделать богатый дар флорентийскому монастырю Сан-Марко[8].

Подобное отношение прослеживается и в XVI в., и позже. В 1517 и 1532 гг. несколько испанских купцов, проживавших в Антверпене, решили спросить совета у ученых-богословов о законности тех или иных сделок. Испанец Симон Руис (1526–1597), один из ведущих банкиров в Медине-дель-Кампо, отказался принимать участие в каких-либо сомнительных операциях. В годы правления Людовика XIV торговец мануфактурными товарами Жак Савари (1622–1690), автор коммерческого пособия «Совершенный предприниматель», строго запрещал своим читателям включать проценты в нарицательную цену векселя или банковского билета; такие действия Савари считал ростовщичеством. Зато, по его мнению, вполне допустимо было играть на разнице обменных курсов.

Зачем коммерсантам было прибегать к сложной и довольно утомительной процедуре, если бы не запрет ростовщичества? Ведь им были доступны и более простые способы. Так, гораздо легче учитывать долговые расписки, чем работать с переводными векселями, подлежащими оплате за границей в иностранной валюте. Прежде всего, такая процедура осложняет бухгалтерию. Далее, она требует, чтобы банки вели дела с сетью корреспондентов в других местах. Еще один недостаток заключается в том, что заимодавцы, как и заемщики, вынуждены спекулировать и идти на риск в силу неустойчивости валютных курсов. Более того, покупатель векселя рискует понести убытки не только из-за неплатежеспособности должника, но и из-за краха банка-корреспондента, в который отправляется денежный перевод. Возможно, именно поэтому крупные банки предпочитали вести дела с собственными отделениями. Что же касается заемщиков, если у них не было средств, способных гарантировать кредит в другом месте, им приходилось искать человека, который соглашался принять их тратты и оплатить их в срок. Векселедержателю, или трассату, затем приходилось возмещать свои издержки на свой страх и риск. Таким образом, использование переводного векселя увеличивало и помехи, и расходы, так что, вместо защиты заемщика, запрет на ростовщичество в итоге вылился в увеличение ссудного процента. Таким образом, церковные законы, запрещавшие ростовщичество, задерживали экономический рост.

Как указывал профессор Э.П. Ашер, переводный вексель или «платежное извещение», придуманное итальянскими негоциантами в XIV в., «было совершенно новым инструментом». Широта его использования, несомненно, вызывалась запретом ростовщичества. С точки зрения торгового права, действие такого запрета можно считать благом: распространение переводного векселя привело к возникновению торговых таможен и сводов законов, которые в конечном счете нашли свое выражение в общем принятии принципа обращаемости. Кроме того, не следует недооценивать юридические и экономические последствия терпимого отношения средневековых моралистов к обменным операциям. Хотя подобное отношение вело к многочисленным противоречиям, оно внесло большой вклад в подрыв всей их позиции в целом.

Банкирам, которые вели обменные операции, пользуясь всевозможными лазейками в законах, удавалось обходить запрет на ростовщичество. Важным результатом стало то, что банкиров не клеймили ростовщиками. Наоборот, они считались почтенными гражданами и часто играли ведущую роль в своих сообществах. Великие итальянские банкиры гордились тем, что их называют «менялами папы». Их сыновья, если они вступали в монашеские ордена, быстро получали продвижение и становились папами, кардиналами или епископами. Семья Медичи служит тому примером, хотя Медичи были далеко не единственными. Принятое в обществе отвращение к ростовщичеству не распространялось на торговых банкиров. Зато оно всей тяжестью обрушивалось на мелких ссудодателей и закладчиков. Во Флоренции, как и в других местах, их клеймили откровенными ростовщиками, и все почтенные граждане подвергали их остракизму. В соответствии с церковным правом несчастных отлучали от церкви, им отказывали в церковных таинствах и христианском погребении; они даже не имели права составить завещания – оно не имело юридической силы.

Как ни парадоксально, такая ужасная судьба не коснулась крупных банкиров вроде Медичи, потому что они притворялись, будто не занимаются выдачей ссуд, но ограничивают свою деятельность операциями, дозволенными законом. В самом деле, по церковным законам их позиция была оправданной, поскольку официальным ростовщичеством признавалось лишь предоставление займов.

Корпорация менял и Банк Медичи

В XV в. во Флоренции существовали три различных типа кредитных организаций, и все они по-итальянски назывались банками: 1) banchi di pegno или banchi a panello (ссудные лавки, ломбарды); 2) banchi a minuto (небольшие банки) и 3) banchi grossi (крупные банки). Чтобы избежать путаницы, желательно установить четкие различия между тремя этими категориями.

Первую группу на самом деле не причисляли к банкам; над входом в ссудные лавки, управляемые «лицензированными» ростовщиками, вывешивали красные полотнища. Там ссужали деньги под залог личной собственности и специализировались на том, что сегодня называется «микрокредитованием». Подобно домам разврата, ссудные лавки считались меньшим из двух зол. В соответствии с церковным правом владельцы таких лавок считались явными ростовщиками. В принципе властям не полагалось выдавать лицензии таким грешникам. На практике флорентийским отцам города удавалось обойти закон. Ростовщики платили 2 тыс. флоринов штрафа за «отвратительный грех ростовщичества». Однако, выплатив эту сумму раз в год, они «освобождались от всякого дальнейшего порицания, штрафа или взыскания». На деле этот так называемый штраф являлся лицензионным платежом, а истинной целью лицензирования стало допущение ростовщичества, а не его запрет.

В XIV в. флорентийские ростовщики по большей части были христианами, но похоже, что начиная с 1437 г. лицензии выдавались только евреям. Владельцам ссудных лавок как откровенным ростовщикам, независимо от того, были они христианами или евреями, строго запрещалось вступать в какие-либо цеховые организации. Особенно им воспрещался доступ в корпорацию менял.

Медичи время от времени также выдавали займы под залог. Так, Джованни ди Биччи держал в качестве залога богато украшенную драгоценными камнями митру, принадлежавшую папе Иоанну XXIII (Бальдассаре Косса), которую позже истребовал преемник последнего, папа Мартин V[9]. Но Банк Медичи не был ссудной лавкой: хотя Медичи предоставляли займы правителям под залог драгоценностей из королевской казны и других предметов, обладавших большой ценностью, они никогда не выдавали небольшие суммы беднякам, которые закладывали одежду или орудия труда.

Кстати, нет никакой связи, пусть и отдаленной, между тремя золотыми шарами, символом ссудных лавок в англосаксонских странах, и красными кружками на гербе Медичи. Вероятно, семья Медичи использовала эти гербовые фигуры задолго до того, как их стали связывать с банковским делом. Правда, кружки на щите (безанты) в геральдике символизируют деньги. На гербе флорентийской корпорации менял также присутствуют безанты. Если ростовщики использовали три золотых шара, то лишь потому, что безанты традиционно символизируют деньги в искусстве и геральдике.

Так как деятельность ссудных лавок регулировалась напрямую синьорией (правительством Флоренции), они оставались вне власти корпораций, а под юрисдикцию корпорации менял подпадали лишь две категории банков: мелкие банки и крупные банки. Банкиров во Флоренции огульно называли банкирами или тавольерами, потому что они вели дела, сидя за лавкой (banco) или за столом (tavola). Такую терминологию использовали еще в Древней Греции, где банкиров называли словом trapeziti, образованным от слова «трапеза», то есть «стол».

[4] Поэтому такой договор осуждался за «обманное получение процентов».

[5] По уставу корпорации суконщиков (1332) полученные проценты надлежало вносить в бухгалтерские книги как дар.

[6] Фра Санти Ручеллаи был братом Бернардо Ручеллаи, женившегося на Наннине де Медичи, сестре Лоренцо Великолепного.

[7] Отрицание того, что ростовщичество – грех, считалось ересью.

[8] В вопросе ростовщичества эту буллу можно считать антиканонической, потому что по церковному праву виновник должен был возместить ущерб лицу, пострадавшему от его действий, а не организации. Даже сам папа не имел права отпускать грехи на таких условиях.

[9] Вызволение митры из залога не обошлось без разногласий. Мартину V даже пришлось пригрозить Джованни ди Биччи отлучением от церкви, если он откажется повиноваться и не вернет залог.