Оставшиеся на свободе члены РСДРП сделали как раз то, чего надеялись избежать чины жандармского управления, – организовали беспорядки по случаю дня пролетарской солидарности. 22 апреля 1901 г. на Солдатском базаре в Тифлисе произошла короткая, но многочисленная демонстрация, окончившаяся столкновением с полицией и войсками. Не обошлось без пострадавших (см. док. 32-37). Одно важное обстоятельство следует отметить особо. В воспоминаниях Н.Выгорбина содержится выразительный рассказ о том, как перед выступлением демонстранты вооружались палками (см. док. 34). Однако в донесениях представителей власти утверждается, что демонстранты были вооружены гораздо более серьезно, помимо палок и камней у них были кинжалы, шашки, пистолеты. Один или двое городовых получили огнестрельные ранения. Рабочий Мамаладзе, на которого указали свидетели как на стрелявшего в спину городовому[248], утверждал, будто был сильно избит при задержании, «упал и потерял сознание, а потому и не помнит, выхватил ли он револьвер, который всегда носит при себе, и не знает, стрелял ли из него» (см. док. 37). Мамаладзе, конечно, лгал, но одновременно подтвердил, что пистолет у него был, причем всегда. И вряд ли в этом отношении он чем-то отличался от своих сотоварищей. Даже если донесения местных властей были преувеличены в оценке агрессии зачинщиков беспорядков, первомайская демонстрация тифлисского пролетариата в 1901 г. мирной акцией не была и, по-видимому, организаторами таковой не предполагалась. Революционеры ожидали столкновения с полицией и настраивали на него рабочих. В докладных записках жандармских офицеров, служивших в Закавказье, то и дело встречаются сделанные для Петербурга пояснения о высоком уровне насилия в регионе. Так, в ноябре 1902 г. жандармский ротмистр Лавров объяснял петербургскому начальству положение дел: «Характерными особенностями Закавказья являются: с одной стороны – неустройство местной жизни, а с другой – туземное население, по характеру своему беспокойное, легко воспламеняющееся, хищное, считающее ни во что чужую жизнь и в большинстве – совершенно неразвитое. На этих-то двух обстоятельствах и играют революционеры, то подстрекая отдельные лица и группы к проявлению злой воли, то приписывая себе уже совершившееся насилие или беспорядок, вследствие чего и движение в Закавказье получает значительно более кровавую окраску, чем во внутренних губерниях. Особенность положения, усиливающая серьезность местного движения, заключается в том, что здесь идеи национализма, социал-демократии, социального революционизма, анархии, все это совершенно смешано, и население, ввиду приведенных выше своих качеств, легко увлекается этим движением и увлекается в большинстве случаев поверхностно, не желая вдумываться, причем наиболее приятными для него являются средства крайние, к которым оно и прежде и теперь всегда прибегает и по своим личным делам»[249].
Можно ли считать действия тифлисских социал-демократов, практически запланировавших столкновение рабочих с полицией, в чистом виде желанием в своих целях спровоцировать кровопролитие? В определенном смысле, несомненно, да. С той поправкой, что и для них самих местный уровень насилия, наличие оружия у большинства населения были обыденной нормой, тем общим житейским фоном, на котором они действовали.
Мартовские аресты 1901 г., хотя и затронули также ведущих месамедасистов, изъяли в первую очередь верхушку русского социал-демократического кружка и мигрировавшую в Тифлис разномастную революционную публику. Аресты лидеров первого ряда очистили место и позволили продвинуться к лидерству тем, кто поначалу был на вторых ролях, а среди них преобладали местные уроженцы. В том числе Иосиф Джугашвили, роль которого с весны 1901 г. очевидно возросла – теперь он вошел в группу руководителей тифлисской РСДРП. Впору задаться вопросом, что было бы, если бы организацией первомайской демонстрации занимались прежние члены тифлисского комитета, и имели ли аресты побочным следствием рост готовности к насилию из-за выдвижения новой группы лидеров?
Воспоминания Авеля Енукидзе содержат любопытный эпизод конфликта на почве соперничества между новой верхушкой тифлисских социал-демократов и работавшим в Баку Ладо Кецховели. Хотя их связывали давние дружеские отношения, оказалось все же, что им есть что делить. Кецховели стремился устроить в Баку подпольную типографию и искал для этого деньги. Найдя часть суммы, за недостающими деньгами обратились к тифлисским товарищам. Для переговоров был командирован Авель Енукидзе. Он встретился с двумя вожаками – Сильвестром Джибладзе и Сосо Джугашвили. И те в деньгах отказали. Они были готовы поддержать создание типографии в Баку только при условии, что смогут ее контролировать. Кецховели же, по-видимому, наоборот, хотел получить деньги и распоряжаться типографией по своему усмотрению. Позднее, когда типография заработала, тифлисские социал-демократы признали ее пользу и обещали помощь, но как только зашла речь об издании партийного органа (очевидно, речь шла о газете «Брдзола»), ситуация повторилась: тифлисцы желали держать в своих руках редакцию, а бакинцам соглашались предоставить лишь техническую сторону дела (см. док. 44). Енукидзе также пояснял, что бакинцы хотели издавать нелегальную газету («Брдзола»), а тифлисцы были нацелены на легальное издание («Квали») – не совсем ясно, насколько это замечание правдиво, возможно, оно относится к С. Джибладзе и согласной с ним части тифлисских партийцев[250]. Описанные Енукидзе события, вероятно, имели место летом 1901 г., когда Джибладзе и Джугашвили уже выдвинулись в руководство тифлисской РСДРП, но до начала издания газеты «Брдзола» в сентябре 1901 г. Впрочем, автор книги о Ладо Кецховели (изданной уже в послесталинское время, то есть относительно свободной от возвеличивания Сталина) представил эту историю иным образом: сначала «оппортунистическое крыло» Тифлисского комитета отказало в деньгах, «вторично переговоры велись с Джугашвили (Сталиным), с помощью которого и были получены от революционного крыла тифлисской социал-демократической организации деньги и шрифт»[251]. Эта версия согласуется с замечанием А. Енукидзе о желании тифлисцев сосредоточить ресурсы на издании легальной газеты, что в понятиях радикалов могло считаться оппортунизмом.
Рассказ Енукидзе, с одной стороны, свидетельствует об амбициях и несговорчивости Джугашвили и Джибладзе. С другой стороны, Енукидзе сообщает, что из Тифлиса присылали к Кецховели своего эмиссара – его личного друга Севериана Джугели (Дждугели); переговоры закончились ссорой, Кецховели предложил Джугели немедленно уехать и отказался от всякого сотрудничества с Тифлисом[252]. Ладо Кецховели, которому два года спустя предстояло нелепо погибнуть в тифлисской тюрьме, был вскоре окружен ореолом романтической революционной легенды. Однако при жизни он не был ни образцом покладистости, ни средоточием других добродетелей. В изложенном эпизоде он проявляет и гонор, и неспособность договориться. Рассказывая о замысле типографии, Енукидзе поведал, что ради получения средств на нее Ладо обманул собственного брата (как дипломатично выразился Енукидзе, не видевший в поступке Ладо особого греха, «прибегнул к некоторой хитрости») и выпросил денег якобы для продолжения образования и ухода от революционной работы (см. док. 44). Да и история гибели Ладо, к которой мы обратимся в свое время, рисует его характер не с лучшей стороны: погубило его буйное, заносчивое, провокативное поведение. Другое дело, что, как всякий рано погибший бунтарь, он стал удобным объектом для сотворения красивой революционной легенды.
Основанная при его участии бакинская типография, носившая конспиративное имя «Нина», оказалась чрезвычайно успешным подпольным предприятием, работала много и долго, снабжала нелегальными изданиями не только все Закавказье, но и южные губернии России и подчинялась не Бакинскому комитету, а напрямую ЦК РСДРП[253]. В ней печаталась с матриц львиная доля предназначенного для России тиража «Искры». Ее работой руководил Л. Б. Красин, занимавший в Баку крупную инженерную должность и одновременно являвшийся членом ЦК РСДРП. Л.Д.Троцкий, описывая свою революционную работу в Киеве весной 1905 г., вспоминал, что там имелась подпольная типография, где он печатал свои прокламации, но более крупные воззвания передавал Красину, который «имел в своем распоряжении большую, хорошо оборудованную подпольную типографию на Кавказе. Я в Киеве написал для этой типографии ряд листовок, которые печатались с совершенно необычайной для нелегальных условий отчетливостью»[254].
Что касается Тифлиса, то там, несомненно, тоже понимали, насколько нужна подпольная типография и регулярно выходящая партийная пресса. Именно поэтому, видимо, и возник конфликт за контроль над этим делом. Авторы ряда воспоминаний утверждали, что Сосо не только говорил о необходимости иметь типографию, но и предпринимал практические шаги в этом направлении, и похоже, что это было правдой. По словам Г.Лелашвили, он услышал от Михо Бочоридзе о полученном от Сосо задании найти помещение для типографии еще в начале 1900 г. Более или менее активное появление листовок в Тифлисе было зафиксировано летом того года, регулярно листовки стали появляться с первых дней августа, во время череды забастовок[255]. Разговоры о типографии должны были этому предшествовать (см. док. 26). К концу 1901 – началу 1902 г. именно Бочоридзе и его родственники стали хозяевами неплохо законспирированной подпольной типографии (см. док. 41, 42). Заведующий Особым отделом Департамента полиции Л. А. Ратаев в начале октября 1901 г. отметил в докладе о положении в Тифлисе, что Тифлисский комитет РСДРП «выпускает гектографированные и печатные прокламации и несомненно располагает для воспроизведения таковых печатней, которой для полного расцвета, по-видимому, еще не достает только достаточного количества шрифта» (см. док. 47). В то же время у жандармов появилась информация, что на собрании членов Тифлисского комитета РСДРП 18 ноября 1901 г. «было решено завести свою тайную типографию, причем оказалось, что часть шрифта есть» (см. док. 50). Согласовать между собой эти противоречивые данные позволяют воспоминания С. Я. Аллилуева: сначала Тифлисский комитет «располагал небольшой типографией, созданной Сосо Джугашвили еще до его отъезда в Батум», затем «было решено организовать в Тифлисе большую подпольную типографию». Этой большой типографией Аллилуев называет ту самую, которая стала известна как «Авлабарская», и относит ее создание к лету 1903 г.[256] По другим сведениям, Авлабарская типография заработала позже, на рубеже 1903 и 1904 гг. Но до этого типография Тифлисского комитета функционировала, перемещаясь с места на место и постепенно наращивая технические возможности.
До постановки своей «техники» (так на революционном жаргоне именовалось типографское оборудование) листовки печатали или на импровизированных примитивных приспособлениях и гектографах, или нелегально в обычных типографиях города. Этим занимались тайком революционно настроенные наборщики[257]. Неизвестно, работала ли уже тогда в Тифлисе применявшаяся позднее в Баку, да и в центральной России, включая столицы, комбинация, когда заказ на нелегальную печать просто размещали в одной из типографий с ведома хозяина, который не прочь был подзаработать таким образом, ибо нелегальный заказ стоил значительно дороже легального. Прямых свидетельств, что к такому приему прибегали в Тифлисе в 1900-1901 гг., нет.
Тифлисская РСДРП имела средства на создание подпольной типографии; она оплачивала пропитание нелегалов. Откуда у партии были деньги? Нет внятных сведений о том, чтобы на этом раннем этапе у тифлисских социал-демократов были спонсоры из кругов «сочувствующих» из обеспеченных слоев, интеллигенции и буржуазии. Хотя, конечно, вовсе исключать такую возможность не следует. Зато в документах есть упоминания о том, что так называемым распропагандированным рабочим предлагали вступить в организацию и платить членские взносы в размере 2 % от заработной платы (см. док. 3, 44, 51). Среди рабочих – участников кружков выбирали сборщиков взносов и хранителей кассы. Эти кассы и являлись в ту пору основой партийной экономики. Мемуаристы упоминают также созданные по настоянию партийцев кассы взаимопомощи, в том числе на случай забастовок, не совсем понятно, как они соотносились между собой: это была одна и та же касса или же взносы на партийные нужды и в кассу взаимопомощи собирались отдельно.
Кроме того, нелегальная литература не раздавалась безвозмездно. Как это происходило, пояснил в изданных, вероятно, в первой половине 1920-х гг. воспоминаниях В. Н. Соколов, в первые годы существования РСДРП возглавлявший бюро по транспортировке литературы в Россию и работавший в Смоленске, Самаре, Киеве, Москве: «С самого начала работу приходилось ставить на хозяйственный расчет. Партия была еще слишком слаба, чтобы содержать хотя бы один такой аппарат. […] А между тем приходилось содержать человек 8-10, не считая всяких «накладных» расходов: поездки, уплаты за провоз, за доставку, покупка чистых паспортных бланков и ряд других мелочей. Поэтому те из работников, которые могли получать заработок, обязаны были его иметь. Все другие расходы должны были оплачиваться местными организациями, получавшими от нас литературу. На последнюю установлена была определенная цена по весу – кажется, 40 руб. за фунт заграничная и 15 руб. – российского производства. Необходимой принадлежностью Бюро сделался вытяжной пружинный безмен. Но безмен всегда уже только завершал операцию распределения. Самое распределение производилось не по весу, а по количеству экземпляров тех или иных названий»[258].
Тифлисский комитет РСДРП издавал собственные листовки и помечал их печатью, на которой была оттиснута аббревиатура названия. По оценке Л. А. Ратаева, это была «вполне правильная и хорошо законспирированная организация, не поддающаяся обнаружению местных розыскных сил. Почти случайные и большею частью безрезультатные обыски и аресты не достигают цели и движение быстро продолжает расти» (см. док. 47). Так казалось из Петербурга, и Ратаев, вероятно, не только ловкость революционеров имел в виду, но также намекал на бездеятельность и беспомощность Тифлисского ГЖУ. В мае следующего, 1902 г. командированный в Тифлис чиновник Московского охранного отделения ротмистр Спиридович адресовал Ратаеву обстоятельное донесение с анализом промахов и слабых сторон в работе местных жандармов (см. гл. 5). Нельзя сказать, чтобы Тифлисское ГЖУ совсем не контролировало ситуацию. Своих революционеров жандармы так или иначе знали, но пока еще не научились пресекать их деятельность и не обзавелись надежной секретной агентурой.
Складывается впечатление, что с новым составом лидеров с весны-лета 1901 г. дела в Тифлисском комитете пошли гораздо энергичнее. Работала типография, в городе довольно регулярно появлялись листовки, с сентября 1901 г. стала распространяться печатавшаяся в Баку газета «Брдзола». Ловким исполнителем различных партийных поручений, таких как доставка листовок из типографий и распространение их, служил Камо, использовавший для мелких дел и в качестве связных своих сестер и тетку. По свидетельству М. Чодришвили, в конце 1901 – начале 1902 г. тетка Камо Е. А. Бахчиева жила на Аббас-Абадской площади и у нее жили Сосо Джугашвили, Г. Элисабедашвили и М. Гургенидзе[259].
В конце октября – ноябре прошло несколько сходок, 27 октября и 4 ноября ими руководил Джугашвили, он призывал усилить агитацию, отметил, что «русские совсем пали духом» (что подтверждает преобладание теперь среди тифлисских эсдеков местных уроженцев), настаивал на необходимости сбора денег для партийной кассы.
Вокруг кассы уже тогда происходили конфликты: часть денег пропала, интеллигенты скрывали это от рабочих, русские и грузины выказывали взаимное недоверие (см. док. 50-52). Нелады с нелегальными кассами продолжались и позднее. 27 мая 1902 г. генерал Е. П.Дебиль донес в Департамент полиции об изъятии при обыске у В. Бибинейшвили сберегательной книжки партийной кассы на 735 руб., составлявшей примерно половину партийных средств, и сообщал, что «по агентурным сведениям, захват половины кассы скрывают от рабочих (хотя многие уже и знают), для чего решено вывести отобранную часть кассы в расход под ложным наименованием в течение нескольких месяцев, как это уже делалось однажды при пропаже 100 р. Представляемый при сем гектографированный отчет кассы за март сего года подтверждает это указание агентуры: в помощь арестованным выведена невероятно большая сумма – 301 руб. и остаток показан почти такой же, как и от предыдущего месяца»[260]. 26 сентября 1903 г. начальник Тифлисского охранного отделения ротмистр Засыпкин представил в Департамент полиции отчет кассы Тифлисского комитета за июль 1903 г. «с приходом в 1440 и расходом 1168 руб.», причем пояснял, что «по агентурным указаниям, означенный отчет преувеличен по меньшей мере в 2 раза, что находит подтверждение в имеющихся до некоторой степени общих указаниях на количество денег, могущих быть потраченными комитетом на помощь арестованным и высланным и на литературу»[261].
Интеллигенты социал-демократы сталкивались с нежеланием рабочих участвовать в их затеях, «рабочие, добиваясь 8-часовой работы и увеличения заработной платы, не хотят примкнуть к революционному движению, почему признано необходимым внушать им, что только путем революции можно добиться желаемого» (см. док. 53). Радикальным интеллигентам казалось, что рабочие недопонимают задачи борьбы, не видят, что только путем свержения самодержавия можно добиться прекращения эксплуатации труда. Но как раз рабочие вполне понимали свои реальные нужды и были готовы бороться за конкретные улучшения своей жизни. Проблема была в том, что революционеры навязывали им собственные абстрактные представления о перспективах развития общества и не хотели замечать, насколько мало они соотносятся с актуальными нуждами трудящихся людей. Свержение самодержавия было навязчивой идеей радикальной интеллигенции, бесконечная борьба за него отвечала интересам той специфической маргинальной среды, которую образовывало революционное подполье, ведь ничего другого эти люди не умели, и лишь вера в революцию оправдывала их образ жизни. Революционная пропаганда имела больший или меньший успех среди рабочих, но глубинное несходство реальных интересов так или иначе ощущалось.
11 ноября 1901 г. на очередной сходке был избран новый центральный комитет, членом которого стал Иосиф Джугашвили. Выборы, как показал А. В. Островский, состоялись по требованию рабочих, которых не устраивало, что члены комитета назначаются путем кооптации, независимо от мнения рабочих. Список членов избранного комитета варьируется в разных источниках: по всей видимости, в него вошли интеллигенты И. Джугашвили, С. Джугели, Г. Караджев, рабочие З. Чодришвили, А. Окуашвили, председателем выбрали Василия Цабадзе[262]. Но Джугашвили действовал в качестве члена комитета буквально несколько дней, уже на следующем собрании 25 ноября его не было. Между 11 и 25 ноября он перебрался в Батум (см. док. 50).
Предполагалось, что в Батуме Сосо займется пропагандой и организует рабочее движение, но истинная причина переезда, по принятому в литературе мнению, заключалась в том, что он стал всерьез опасаться ареста. Здесь впору задать два вопроса. Во-первых, откуда опасения, если в жандармских документах нет никаких признаков подготовки ареста Джугашвили или же ликвидации Тифлисского комитета в целом (она произошла спустя несколько месяцев, а это значительный срок в жизни революционного подполья). Если В. Кецховели за год до того счел нужным исчезнуть из Тифлиса после организованной им забастовки конки, которая действительно могла повлечь арест, то с Джугашвили в ноябре 1901 г. ничего подобного не произошло. И во-вторых, почему именно Батум? Многие сотоварищи Джугашвили в сходных обстоятельствах перебрались совсем не туда, а в Баку. Так поступил помимо Ладо Кецховели Степан Шаумян. В Баку в отличие от Батума местные условия были таковы, что нелегалы чувствовали себя достаточно комфортно. И все же Сосо отправился в Батум.
Вполне возможно, что в ноябре 1901 г. появились какие-то признаки того, что он попал в поле зрения жандармов. Возможно также, что Сосо проявил избыточную осторожность. Позднее враги Сталина любили упрекать его в трусости. Но если бы он был совершенным трусом, пугающимся первых, призрачных намеков на возможность ареста, то что бы такой человек вообще делал в революционном подполье, как бы он там оказался? Здесь нам в очередной раз приходится сталкиваться с полнейшей непоследовательностью сталинских врагов. Его называли трусом, а также главой боевиков-террористов, участником (лично!) тифлисской экспроприации и, наконец, бандитом-уголовником. Как согласовать все это между собой? Можно вообразить совмещение в одном лице боевика, экспроприатора и уголовника; однако как тот же самый деятель мог оказаться человеком не в меру боязливым?
В связи с переездом Сосо из Тифлиса не следует обходить молчанием еще одно обвинение. Оно содержится в воспоминаниях меньшевика Георгия Уратадзе. Он лично познакомился с Джугашвили позднее, поэтому начальные шаги его революционной биографии излагал с чужих слов. «Вот эта биография: учился он в духовной семинарии и вышел из третьего класса в 1899 году. В этом году он начал заниматься в кружках среди рабочих, но в организацию еще не вступил, так как в этом году тифлисская организация состояла из одного только тифлисского комитета, а там не так легко принимали «новичков». Ему дали два кружка для занятий. В этих кружках он с первых же дней стал интриговать против главного их руководителя – С. Джибладзе. Когда это обнаружилось, организация дала ему соответствующее наставление и предостережение. И когда это не подействовало, а он все продолжал, – организация предала его партийному суду. Это был первый партийный суд, который создала социал-демократическая организация Грузии, чтобы судить партийного товарища. Суд состоял из районных представителей. После допросов суд единогласно постановил исключить его из тифлисской организации, как клеветника и неисправимого интригана»[263].
Если понимать текст Уратадзе буквально, то Сосо сначала не был принят в тифлисскую организацию, затем из нее исключен, и все это около 1899 г. Впрочем, Уратадзе неверно указывает и класс семинарии, из которого был исключен Джугашвили. Справедливости ради сделаем поправку на то, что мемуарист не был непосредственным свидетелем описываемых событий. Его рассказ решительно противоречит всем прочим сведениям, да и здравому смыслу. Невозможно себе представить, чтобы Сосо, будь он на самом деле исключен из организации партийным судом, одновременно делал успешную партийную карьеру и выдвинулся даже в члены комитета. Остается считать, что исключение его из партии – не что иное, как несбыточная мечта тифлисских меньшевиков, мечта, возникшая, конечно, позднее, когда Коба был уже влиятельным большевиком и сильным раздражителем для однопартийцев-меньшевиков и тем более когда он стал советским вождем. В реальности исключить его из партии они не могли. Судя по всему, даже в самых горячих дискуссиях и склоках меньшевики и большевики не переступали определенной черты: если бы фракции принялись исключать друг друга из партии, сама партия весьма быстро прекратила бы свое существование. Но в мечтах, задним числом, тифлисским меньшевикам грезилось исключение Кобы то на заре его работы в Тифлисе, то после тифлисской экспроприации.
Из этого рассказа Уратадзе следует принять во внимание, пожалуй, только обвинение Джугашвили в интриганстве. Оно, скорее всего, также должно быть обращено на более позднее время. В 1900-1901 гг. Сосо был еще молод и вряд ли успел вполне постичь ту науку манипуляции и интриги, которой столь виртуозно владел впоследствии. Но, возможно, уже сделал первые шаги на этом поприще.
Как бы то ни было, отнюдь не исключение из тифлисской организации послужило причиной его отъезда из города в ноябре 1901 г. Затруднительно говорить и об угрозе ареста, хотя это более вероятно. Вполне, конечно, возможно, что он и впрямь принял вызов (перед этим будто бы Карло Чхеидзе объявил, что Батум слишком хорошо просматривается полицией и вести там подпольную работу «немыслимо»[264]) и отправился организовывать рабочее движение во втором по величине промышленном городе Грузии. Представляется также, что могла существовать еще одна причина, по которой Батум был выбран местом пребывания И. В. Джугашвили, но об этом далее.
Документы
№ 1
Эквтиме Сартания:
У нас большинство грузинских рабочих были из Западной Грузии. В дни отдыха они ходили разодетые в черкесках, с кинжалами и пистолетами. Моей мечтой было приобрести такое же одеяние. […] Маевка была проведена и в 1896 г., но в этой маевке уже не участвовали более передовые рабочие[265]. С этого года стало заметно, что они переменились: уже не носили черкеску, не принимали участия в плясках, устраиваемых в воскресные дни в Нахаловке, не ходили кутить по духанам, подстригали бобриком волосы, одевались в синие рубахи и носили на голове шляпы. Такими в то время в главных мастерских были Вано Стуруа, И. Копалейшвили, В. Джибладзе, З. Чодришвили, а в депо – Бочоридзе и другие. Меня изумляло их поведение. Подражая им, я сшил себе черкеску и научился плясать, неоднократно бывал с ними на свадьбах и вообще был с ними в хороших отношениях. Но после синих рубах они начали относиться к нам иначе. Мне это не нравилось, но высказать им этого я не мог.
Из воспоминаний Эквтиме Сартания, записано в 1934 г. Перевод с грузинского
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 112-113.
№ 2
Цкалоба Сологашвили[266]: