Иосиф Джугашвили был одним из тех социал-демократов, кто вел занятия в рабочих кружках. Сам он много лет спустя сказал, что «впервые получил кружок из рабочих железнодорожных мастерских» в 1898 г.[216] О нем как молодом пропагандисте, еще носившем семинарскую форму, вспоминали рабочие тифлисского депо, табачной фабрики (см. док. 2, 4). В докладе Л. П. Берии перечислены восемь рабочих кружков, в которых в 1898-1900 гг. вел занятия Джугашвили, это количество за три года кажется правдоподобным. Кружки эти существовали на табачных фабриках Базарджианца (Бозарджянца), Энфианджианца, на заводе стройматериалов Карапетянца, обувной фабрике Адельханова, ткацкой фабрике Мирзоева, масляном заводе Толле, среди рабочих типографских мастерских[217].
Возможно, Джугашвили вел кружок и в железнодорожных мастерских, но не был знаком со всеми тамошними «передовыми рабочими». С Сергеем Аллилуевым он познакомился лично только после возвращения из первой ссылки в начале 1904 г., хотя Аллилуев утверждал, что и раньше слышал об энергичном молодом пропагандисте Сосо (в партийных кругах он был известен под этим уменьшительным именем, превратившимся в кличку; кличка Коба появилась не ранее 1904 г.)[218]. Неизвестно, когда Джугашвили впервые встретился с будущим «всероссийским старостой» М. И. Калининым. Они могли быть знакомы по Тифлису 1900-1901 гг., но прямых свидетельств этого нет.
Позднее Сталин с показной скромностью заявлял, что считает себя «одним из учеников передовых рабочих железнодорожных мастерских Тифлиса»[219]. В этом его специфическом кокетстве на самом деле было немало истины. Он учился разговаривать с аудиторией и добиваться нужного отклика, дирижировать реакцией слушателей. В последующие годы мы встретимся с воспоминаниями уже других его рабочих слушателей, описывавших, как мастерски он умел на собраниях и публичных дискуссиях с меньшевиками выдержать паузу, переждать выступления оппонентов, взять слово в точно рассчитанный момент и добиться того, что рабочая аудитория вставала на его сторону. Всему этому нужно было научиться, и школой были действительно тифлисские рабочие кружки. Тогдашние их слушатели доносят до нас содержание бесед. Как агитатор Сосо, видимо, и вправду имел успех, ибо сложно придумать иное объяснение его продвижению в партии, особенно на том раннем этапе. Уже тогда он сумел воспользоваться козырем, данным самой судьбой: мемуаристы признаются, что Сосо им нравился именно тем, что не был похож на интеллигента. Этот мотив повторят затем рабочие, знавшие его по Баку. Он был просто и бедно одет, не проявлял никакого сословного высокомерия, был своим, говорил понятно и доходчиво, избегал заумных, непонятных слов, наконец, понимал, что выступление должно быть кратким. Когда позднее партийные краснобаи, прежде всего Л. Д.Троцкий, объявляли Сталина плохим оратором, они были по-своему правы, но им не хотелось признать, что именно эта ораторская стратегия обеспечила ему успех.
Роль агитатора в рабочих кружках принесла еще один результат, очень важный для понимания движущих мотивов участников революционного подполья. Сосо Джугашвили был выходцем из социальных низов, до самой революции по документам он числился «из крестьян селения Диди-Лило». В обычной, легальной жизни у него не было перспектив, потолком его возможностей могло стать место сельского священника или учителя, мелкого конторского служащего, то есть положение классического «маленького человека». Но революционная среда создавала параллельную, теневую реальность со своей иерархией, в которой молодой человек типа Сосо мог добиться пусть не житейского процветания (к которому он и не стремился), но уважения и значительного места в этой иерархии. В этой системе координат для него была открыта перспектива лидерства, своего рода карьера, чем он и не преминул воспользоваться. Причем настоящая карьера в партии начиналась с того момента, когда благодаря усилиям жандармов революционер переходил в нелегалы. Нелегал получал содержание от организации, ведь устроиться на работу он теперь не мог, так что тем самым заодно для него решался вопрос заработка.
Парадоксальным образом успешное продвижение в революционной организации приводило даже к повышению статуса в глазах чинов полиции. В их справках о деятельности тифлисских социалистов в 1900-1901 гг. Иосиф Джугашвили именовался не «крестьянином», а «интеллигентом», по его месту и функциям в партии. Причем «интеллигентом» его называли, только когда речь шла о работе партийных групп, тогда как во всех официальных документах, где приводились данные о личности Джугашвили (арестованного, ссыльного), он до самой революции по-прежнему именовался «крестьянином из села Диди-Лило». Ведь диплома об образовании у него не было, соответственно не было и статуса интеллигента, который он, конечно, заслуживал по полученному образованию, но неизвестно, сколь долго ему пришлось бы доказывать свое право на этот статус, выбери он легальные пути в жизни[220].
Чем Иосиф Джугашвили занимался помимо революционной пропаганды и на что существовал в то время? Поначалу, как гласит его официальная биография, он «перебивался уроками»[221]. Видимо, так и было, поскольку один его тогдашний ученик нам известен. Уроженец Гори армянин Семен Аршакович Тер-Петросян в 1898 г. был исключен из горийского училища и приехал пытать счастья в Тифлис. Он поселился у тетки и стал готовиться в юнкерское училище, репетиторов нашел по рекомендациям горийских родственников: Джугашвили и Вардаянца (см. док. 46)[222]. в результате этих занятий вместо юнкерского училища Тер-Петросян оказался в РСДРП и прославился под кличкой Камо.
28 декабря 1899 г. Иосиф Джугашвили и Михаил Давиташвили поступили на работу лаборантами в Тифлисскую физическую обсерваторию (см. док. 12). Обсерватория занималась метеорологическими наблюдениями, лаборанты-наблюдатели дежурили поочередно и должны были регулярно снимать показания измерительных приборов. В фонде Сталина ныне хранятся журналы и таблицы обсерватории с записями метео -наблюдений, температуры почв и показаний магнитометров, сделанными рукой И. Джугашвили.[223] Наблюдатели жили при обсерватории. Их заработная плата в 20-25 рублей (к тому же с казенной квартирой, отоплением и освещением), которую они называли мизерной, по тем временам соответствовала заработку квалифицированного рабочего (кормившего семью), а несколькими годами позднее примерно такое же содержание получали от партии революционеры-нелегалы. В обсерватории Джугашвили проработал до 28 марта 1901 г.
А. В. Островский, ссылаясь на воспоминания Г. Елисабедашвили, сообщал о первом, непродолжительном аресте Джугашвили в начале 1900 г., предполагая, что арест мог быть связан с забастовкой тифлисской конки[224]. Воспоминания Елисабедашвили заслуживали весьма мало доверия даже по мнению самого И. В. Сталина [225] . Об этом аресте нет упоминаний в его официальной биографии, важнее, что также нет его следов в документах Департамента полиции: ни среди текущих донесений, ни в более поздних полицейских справках со сведениями о Джугашвили. Наконец, в докладе Л. П. Берии тифлисская конка не фигурирует среди предприятий, где И.Джугашвили имел кружки[226]. Конка была охвачена рабочим движением, но непосредственная связь с Сосо Джугашвили не прослеживается: это была не его сфера действий и даже составители доклада Берии не пытались приписать ее Сталину. Очевидно, никакого ареста Джугашвили в начале 1900 г. не было.
Начавшееся в Тифлисе в конце 1890-х гг. забастовочное движение было новостью и для пролетариев, и для властей. Кружки революционной интеллигенции и рабочее движение развивались хотя и в контакте друг с другом, но все же обособленно, первые прилагали все усилия, чтобы влиять на второе. Говорить о полном партийном единстве между ними все же не следует.
Воспоминания рабочих доносят до нас фрагменты бесед с молодым пропагандистом Сосо, который призывал их бастовать, бороться за свои права, объяснял, как это сделать. Из этих, по-видимому реалистичных, мемуарных зарисовок тут же прорастают и преувеличения. Рассказам о том, что уже в 1898 г. забастовками руководил Сосо или что накануне стачки в железнодорожных мастерских он приходил туда «ознакомиться с настроением рабочих», верить, конечно же, не следует. Равно как и навязываемому читателю впечатлению, что уже тогда он был местной знаменитостью, как, например, в рассказе Н.Выгорбина: «– Коля, ты знаешь, кто со мной ходил по цехам? – Наверное, Сосо. – Правильно!»[227].
Появляющиеся в этих рассказах кличка Коба, как и имя Сталин, для описываемого момента являются анахронизмом, ими Джугашвили стал пользоваться позднее. Сосо – это уменьшительное имя от Иосиф, так его с детства называли близкие и друзья, и бытование этой клички служит лишним свидетельством относительно наивной фазы развития подполья. Равно как и замечание другого Сосо – Иосифа Иремашвили – о том, что в ту пору Джугашвили «носил характерный для социал-демократа красный галстук» (см. док. 17). Партийные активисты пока мало заботились о конспирации и даже могли себе позволить внешне обозначать свою идейную принадлежность.
Говоря о внешних, выраженных в одежде кодах, нужно обратить еще внимание на рассказ Э.Сартания о разительной перемене в стиле одежды и поведения грузинских передовых рабочих после 1896 г. Те, кто только что щеголял в черкесках с кинжалами и пистолетами, отплясывал лезгинку и кутил в духанах, вдруг переоделись в синие рубахи и шляпы, то есть в европеизированную одежду, какую носили русские пролетарии в больших городах, остригли волосы бобриком и перестали сидеть в духанах (см. док. 1). Это означает появление группы грузинских пролетариев, ориентировавшихся не на местное национальное, но на общероссийское социалистическое движение. Заметим, что среди них Сартания называет имена близких сотоварищей Сосо: Вано Стуруа, И. Копалейшвили, В. Джибладзе, З.Чодришвили, М.Бочоридзе. Да и самого Иосифа Джугашвили редко видели в традиционной грузинской одежде.
Состав тифлисских социал-демократов не был стабилен: кто-то уезжал, кто-то возвращался, появлялись новые лица. В начале 1900 г. после забастовки конки[228] уехал в Баку организовавший ее Ладо Кецховели. Как принято было писать в историко-партийной литературе, он отправился развивать бакинскую ячейку РСДРП. На деле, конечно, главным было желание уже к тому времени жившего на нелегальном положении Ладо избежать ареста.
Одним из новшеств наряду с забастовками стало празднование 1 мая как дня пролетарской солидарности. Из-за разницы русского и европейского календарных стилей и необходимости назначать маевку на воскресенье, на нерабочий день, русский первомай отмечался в разные числа в конце апреля. В 1900 г. тифлисское собрание было устроено 22 апреля, за городом, на Соленом озере. Было оно, конечно, нелегальным, собралось около 400-500 рабочих, что само по себе свидетельствует о солидном размахе движения. С.Я.Аллилуев утверждал, что организатором митинга был Сосо Джугашвили и он же был среди выступавших. К. Баджиашвили также назвал его среди ораторов (см. док. 22, 23). Однако в полицейском донесении и прокурорском заключении Джугашвили не упомянут в числе выступавших (см. док. 21, 24). Аллилуев, как следует из ранней версии его воспоминаний, в ту пору лично знаком с Сосо не был, стало быть, и видеть его на маевке не мог. Этот эпизод позволяет догадаться, зачем Аллилуеву понадобилось в более поздней редакции мемуаров отодвинуть знакомство со Сталиным на несколько лет раньше: тем самым он создал для себя возможность якобы от лица очевидца подтверждать официальную версию сталинской биографии, согласно которой он уже тогда руководил всем революционным движением в Закавказье. В данном случае полицейские сведения были точнее и Сосо на маевке 22 апреля 1900 г. с речью не выступал.
В конце весны и летом 1900 г. стачечное движение в Тифлисе приняло невиданные прежде размеры. В предыдущем, 1899 г. бастовали весьма умеренно: 18-25 февраля прошла стачка 28 рабочих табачной фабрики Энфианджианца, в марте там же – стачка в защиту арестованных забастовщиков, в июне бастовали 150 рабочих кожевенной фабрики Адельханова[229]. Сравнивая с размахом забастовок в Тифлисе в следующем году, можно полагать, что он действительно был подготовлен агитацией социал-демократов.[230] По мнению местной полиции, наиболее активны были два социал-демократических кружка: типографских рабочих и тифлисских железнодорожных мастерских.
С весны 1900 г. началась серия забастовок рабочих типографий. 12 апреля бастовали в типографии Либермана, 10-12 мая прошла коллективная стачка типографских рабочих, в том числе в типографии Хеладзе, 4-6 июня – рабочих типографии Грузинского книгоиздательского товарищества, 12 июня – в словолитне Мадера[231]. 24 июня жандармским управлением было возбуждено дознание об организации стачек, тянувшееся два года и затем объединенное с расследованием деятельности социал-демократического кружка. Было отмечено, что в каждом случае поводы для забастовок были разные: «…у Либермана рабочие отказались выполнять сверхурочную работу за особую плату на 4 день праздника Св. Пасхи, в типографии Хеладзе прекратили работу в силу несвоевременной уплаты денег хозяином, у Мадера – в силу неосновательно грубого обращения хозяина, в типографии Грузинского Товарищества – в силу неаккуратной уплаты заработанных денег», тем не менее, сделали вывод дознаватели, стачки были несомненно следствием предшествовавших сходок и пропаганды среди рабочих[232].
Между прочим, сходки отмечались с 1898 г., а Владимир (Ладо) Кецховели в том году служил в типографии Хеладзе, где изучал типографское дело, что пригодилось затем при организации подпольной типографии в Баку. Биографы Кецховели указывали, что он тайно печатал в типографии Хеладзе брошюры и листовки[233]. Возможно, что он попутно занимался агитацией среди типографских рабочих. «На сходках этих рабочим сообщалось о жизни рабочих за границей, выставляя очевидно преимущества таковой перед жизнью русских рабочих, указывалось на несуществующие в России порядки, о необходимости 8-ми часового рабочего дня и проч., последствием этого возникли вопросы о необходимости образования тайной типографии, кассы взаимопомощи при забастовках и общей забастовки». Попытки создания таких касс имели место, но просуществовали они недолго и привели главным образом к взаимным подозрениям и попрекам между рабочими. Интеллигентами, подстрекавшими к стачкам в мае-июне 1900 г., полиция считала дворянина Владимира Родзевича-Белевича, сына причетника Нестора Церцвадзе и типографского наборщика Власа Мгеладзе [234] . «Наборщики Влас Мгеладзе, Эраст Чантладзе, Валериан Биланов и Иван Сулханов проявили деятельное участие в собирании рабочих на сходки, при чем Мгеладзе и Чантладзе во время забастовок силой уводили оставшихся работать; Сулханов угрожал желавшим возобновить работы»[235].
В августе состоялось несколько сходок типографских рабочих «с целью обсуждения вопросов о предъявлении хозяевам различных требований, об учреждении кассы взаимопомощи при забастовках, с целью возбуждения вообще рабочих против хозяев и для чтения преступных изданий». На одной из сходок создали кассу взаимопомощи, кассиром выбрали наборщика типографии Хеладзе Ивана Сулханова, у него же в квартире проходили тайные собрания. В ноябре 1900 г. Чантладзе привел к Сулханову интеллигента Ипполита Франчески. Начались собрания, Франчески выступал в роли пропагандиста, читал вслух и давал рабочим книжки. Сулханов понял, что книги нелегальные, и в конце декабря попросил больше у него не собираться. После этого у него забрали кассу, «причем Чантладзе пригрозил Сулханову быть убитым, если он кому-либо будет говорить о существовании кассы»[236]. Собрания переместились на квартиры других рабочих; помимо Франчески на них стал появляться еще один интеллигент, Виктор Курнатовский. Это был ссыльный со стажем, приехавший в Тифлис к концу 1900 г. «Курнатовский бывал на многих сходках и, когда он появлялся, занимал первенствующее место, – все умолкали и он произносил речи, длившиеся иногда более часа, на тему о средствах к улучшению положения рабочего класса и необходимости полного единения всех рабочих. Такое главенство Курнатовского становится понятным, если обратить внимание на то, что он всю свою жизнь с самых молодых лет провел в постоянной и непрерывной борьбе с правительством, отстаивая интересы рабочего движения»? [237].
Виктор Константинович Курнатовский (1868-1912), потомственный дворянин и сын статского советника (отец его был врачом), имел к тому времени уже довольно длинную революционную биографию. Участник народнических, затем марксистских кружков, группы «Освобождение труда», побывал в эмиграции, при возвращении в Россию в 1897 г. был арестован и выслан в Восточную Сибирь, в 1898 г. в минусинской ссылке познакомился с В. И. Лениным. Отбыв ссылку, Курнатовский съездил за границу, а затем отправился на жительство в Тифлис. Из комплиментарных строк его биографий, писанных однопартийцами, можно догадаться, что Курнатовский был человеком беспокойным, очень активным, к тому времени уже больным: он страдал головными болями, развивалась глухота, что «помимо всего прочего, затрудняло возможность ведения конспиративной работы»[238] (впоследствии Курнатовский умер от воспаления мозговых оболочек). Давний знакомый И. И. Лузина, И. Я. Франчески, О. А. Когана, Курнатовский естественным образом сразу же по приезде вошел в руководящее ядро русского кружка РСДРП в Тифлисе.
Курчатовский был тем, от кого Иосиф Джугашвили впервые услышал о Владимире Ульянове, его взглядах и лидерских качествах.
Летом 1900 г. в Тифлисе бастовали не только типографские рабочие. В середине июня прошла стачка рабочих оловянной мастерской, в конце месяца рабочие железнодорожных мастерских потребовали прибавки заработной платы, в начале июля имела место стачка на табачной фабрике Сафарова, в первой половине августа – в паровозном депо. Почти месяц (20 июля – 19 августа) шла забастовка на табачной фабрике Энфианджианца, 25-31 июля – на табачной фабрике Базарджианца. В августе заволновались на обувной фабрике Адельханова, а 30 сентября там началась стачка, длившаяся до 16 ноября[239]. Это тот самый завод Адельханова, где трудился Виссарион Джугашвили, куда он пытался определить маленького Сосо и где позднее Сосо вел кружок. Нет никаких сведений о том, что делал и где был во время стачки Джугашвили-старший.
Самой масштабной тем летом оказалась забастовка в железнодорожных мастерских, длившаяся с 26 июля по 18 августа и окончившаяся поражением бастовавших. Стачка была всеобщей, охватила Закавказские железные дороги в Тифлисе и губернии, в Кутаисской и Елизаветпольской губерниях[240]. В поддержку в Тифлисе бастовали на чугуннолитейном заводе Яралова (2-16 августа), в сапожной мастерской Сафарова (8-25 августа), прошли волнения (без остановки работ) на обувной фабрике Адельханова[241].
Ситуация в железнодорожных мастерских развивалась по той же схеме, что и у типографских рабочих. Такие же сходки на квартирах рабочих или в укромных местах за городом, те же речи пропагандистов из интеллигентов. За организацию августовской стачки местным жандармским управлением были привлечены Сергей Аллилуев, Арутюн Арутюнов, Николай Выгорбин, Калистрат Гогуа, Иван Губин, Михаил Гурешидзе, Прокофий Джапаридзе, Николай Ериков, Соломон Есакия, Николай Зеленцов, Константин Калантаров, Ефим Копалейшвили, Михаил Калинин, Батном Копалейшвили, Иосиф Калантузашвили, Александр Копалейшвили, Владимир Лежава, Спиридон Надирадзе, Иван Назаров, Александр Окроберидзе, Аракел Окуашвили, Георгий Рамишвили, Мирон Савченко, Рожден Стуруа, Иван Стуруа, Артем Тер-Арутюнов, Александр Шенгелия3? Позднее трое из них – Аллилуев, Калинин и Савченко – проходили также по делу о тифлисском социал-демократическом кружке, завершившемуся в конце 1902 г. приговорами к ссылкам на разные сроки. Савченко и Калинин, ссыльные, знакомые друг с другом еще по петербургским кружкам, были отмечены как особенно активные вожаки рабочих железнодорожных мастерских. Савченко организовал первый кружок, где агитатором выступал Калинин, вел пропаганду и читал нелегальные издания, к этому же кружку принадлежали В. Джибладзе и С. Аллилуев. Некоторое время спустя Калинин уступил место бывшему ученику Александровского учительского института Николаю Домостроеву. Затем в железнодорожном кружке, так же как и у типографов, появился Виктор Курнатовский.
Бурная деятельность Курнатовского в Тифлисе была недолгой. Зная, что революционеры готовятся снова отметить первомайские дни массовыми демонстрациями, Тифлисское ГЖУ в марте 1901 г. провело ликвидацию местной РСДРП. Первым в ночь с 10 на 11 марта был арестован И. Я. Франчески, через десять дней, в ночь с 21 на 22 марта, прошла волна арестов и обысков. Взяли среди прочих В. К. Курнатовского, Владимира и Сильвестра Джибладзе, Ф. Махарадзе, Полиевкта и Павла Каландадзе. В результате образовалось дело о тифлисском социал-демократическом кружке, производство которого неспешно тянулось до конца 1902 г. К этому делу были присоединены расследования по кружкам рабочих типографий и железнодорожных мастерских. В итоге в качестве подсудимых по этому первому делу тифлисских социал-демократов проходили И. Я. Франчески (33 лет), В. К. Курнатовский (34 лет), Николай Гаврилович Домостроев (23 лет, грозненский мещанин), Мирон Демьянович Савченко (32 лет, крестьянин Смоленской губ.), Михаил Иванович Калинин (25 лет, крестьянин Тверской губ.), Владимир Николаевич Мещерин (27 лет, из Рязани), Федор Кирсанович Шмыков (37 лет, крестьянин Орловской губ.), Алексей Иванович Никаноров (46 лет, мещанин Саратовской губ.), Кузьма Иванович Крылов (43 лет, белгородский мещанин), Александр Романович Березняк (26 лет, тифлисский гражданин), Сильвестр Виссарионович Джибладзе (42 лет, сын дьякона), Филип Иессеевич Махарадзе (34 лет, сын священника), Полиевкт Антонович Каландадзе (28 лет, сын священника), Павел Алексеевич Каландадзе (28 лет, крестья- [242] нин Кутаисской губ.), Нестор и Рожден Варфоломеевичи Каладзе (27 и 31 года, внуки священника), Владимир Георгиевич Джибладзе (24 лет, крестьянин Кутаисского уезда), Михаил Георгиевич Гоглидзе (30 лет, крестьянин Тифлисской губ.), Ной Николаевич Жордания (32 лет, дворянин), Григорий Михайлович Цулукидзе (29 лет, князь), Варфоломей Ефимович Бибиниашвили (Бибинейшвили, 22 лет, сын священника), Филипп Гаврилович Гогичайшвили (сын священника), Иосиф Павлович Какабадзе (36 лет, кутаисский гражданин), Константин Иванович Хомерики (20 лет, крестьянин Кутаисской губ.), Сергей Яковлевич Алилуев (37 лет, крестьянин Воронежской губ.)[243].
Роль Иосифа Джугашвили в организации стачек летом 1900 г. жандармам осталась неизвестной, он еще не попал в поле их зрения. Трудно судить о ней и нам, поскольку мемуаристы были склонны преувеличивать его значение, но и пренебрегать вовсе их свидетельствами не стоит. Бастовали ведь и на тех предприятиях, где он руководил кружками. Очевидно, Сосо был одним из молодых пропагандистов, внесшим свой вклад в общее дело.
Одновременно с мартовскими арестами была обыскана и комната Иосифа Джугашвили в помещении обсерватории (см. док. 29). Его самого дома не оказалось, и неизвестно, застань его жандармы, арестовали бы они его или нет.
A. В.Островский привел выдержку из рапорта ротмистра Тифлисского ГЖУ Д.А.Цысса, из которого следует, что жандармы в тот день все же задержали Джугашвили на улице и подвергли личному обыску прямо на дороге[244]. В то же время из рассказа сотрудника обсерватории, такого же лаборанта-наблюдателя
B. Бердзенишвили видно, насколько несложно было обмануть жандармов. Их действия не назовешь скрытными, хорошо подготовленными и виртуозными. Джугашвили увидел окруживших здание филеров, не сходя с конки. Быть может, ротмистр Цысс, желая загладить собственный промах, ложно отрапортовал начальству о личном обыске Джугашвили, которого жандармы в тот день так и не дождались?
А. В. Островский указывает также на постановление ротмистра того же жандармского управления В.А. Рунича от 23 марта 1901 г. о привлечении Джугашвили к делу о социал-демократическом кружке и допросе его в качестве обвиняемого[245]. Никаких дальнейших действий не последовало, и у исследователя это вызвало недоумение. На наш взгляд, ничего странного здесь нет. Очевидно, жандармы располагали сведениями об участии Джугашвили в деятельности социал-демократов, но не добыли никаких улик. Формальных оснований для привлечения его к ответственности пока не было. И это касалось не одного Джугашвили, достаточно сравнить список фигурантов первого дела о социал-демократическом кружке и список его участников, содержавшийся в жандармском обзоре деятельности Тифлисской организации РСДРП, составленном незадолго до мартовских арестов[246]: отнюдь не все упомянутые в обзоре лица оказались привлечены по делу Курнатовского, Франчески и др.
О немедленном аресте Сосо речи не шло. Он переждал обыск, спокойно вернулся в обсерваторию и еще несколько дней продолжал работать. Затем 28 марта уволился[247] и счел нужным перейти на нелегальное положение.