Третий Рейх. Дни Триумфа. 1933-1939: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К этому времени польским студентам удалось заставить своих еврейских сокурсников сидеть на отдельных «гетто-скамейках» во время лекций. Помимо этого, все больше усиливались ограничения для экспортного бизнеса евреев и ремесленных мастерских, которые были основой экономической жизни евреев в стране, где они в целом не были среди самых обеспеченных слоев общества. В 1936 году правительство запретило ритуальное убийство животных в соответствии с иудейской традицией, что стало прямой атакой не только на религиозные обычаи иудеев, но и оказалось ударом по источнику дохода для огромного числа евреев, которые этим зарабатывали себе на жизнь. Запрет на торговлю по воскресеньям ударил по еврейским розничным магазинам, которым теперь необходимо было либо работать в еврейский Шаббат, либо терять клиентов, закрывая двери на два дня в неделю. В 1938 году правящая партия приняла программу по еврейскому вопросу из тринадцати пунктов, в которой предлагались различные новые меры, подчеркивавшие иноземный статус евреев в Польском национальном государстве. К 1939 году перед евреями был закрыт доступ в профессии, даже если они получили необходимую квалификацию в университете. Все больше правящая партия принимала на вооружение политики, впервые предложенные нацистами в Германии: в январе 1939 года, например, некоторые ее депутаты внесли предложение подготовить польский вариант нюрнбергских законов.

Однако между ними существовало одно важное различие. Подавляющее большинство польских евреев говорили на идише, а не на польском и придерживались иудаизма. Для польских националистов, как и для польской Католической церкви, они казались ключевым препятствием для национальной интеграции. В результате в Польше с ними обращались как с национальным меньшинством. Таким образом, польский антисемитизм в целом имел религиозную, а не расовую природу, хотя границы между ними неизбежно оказывались более чем размытыми в яростной антисемитской риторике, которая следовала нацистскому примеру[1426]. В конце 1930-х годов польское правительство оказывало активное давление на международное сообщество, чтобы оно разрешило массовую эмиграцию евреев из страны, что, как мы видели, стало главной причиной созыва эвианской конференции. Одной из идей, распространенных среди антисемитов во многих частях Европы с конца девятнадцатого века, было отправить евреев на французский остров Мадагаскар рядом с восточным побережьем Африки. По этому вопросу в конце 1930-х годов между правительствами Польши и Франции велись длительные переговоры, которые, однако, закончились безрезультатно[1427].

Схожие идеи и политики можно было найти и в других странах Центральной и Восточной Европы, которые в то время боролись за создание новой национальной идентичности, в первую очередь это касалось Румынии и Венгрии[1428]. В этих странах действовали собственные фашистские движения: «Железная гвардия» в Румынии и «Скрещенные стрелы» в Венгрии, которые мало уступали, если уступали вовсе, немецким национал-социалистам в силе своей ненависти к евреям. Здесь, как и в Германии, антисемитизм был связан с радикальным национализмом, убеждением, что нация не достигла своей полной самореализации и главным препятствием в этом были евреи. В Румынии в начале 1930-х годов проживало около 750 000 евреев, или 4,2 % населения, и, как и в Польше, они считались национальным меньшинством. Под усиливавшимся давлением со стороны радикально фашистской «Железной гвардии» в конце 1930-х годов король Кароль назначил недолго просуществовавшее правое правительство, начавшее вводить антисемитское законодательство, продолженное королем, после того как он объявил себя диктатором в 1938 году. К сентябрю 1939 года по крайней мере 270 000 евреев были лишены румынского гражданства. Многих исключили из профессий, включая юриспруденцию, полицию, образование и офицерский корпус, и на всех них оказывалось сильное давление с целью заставить эмигрировать из страны[1429].

Ситуация с примерно 445 000 евреями в Венгрии больше походила на немецкую, чем на польскую, — они разговаривали на венгерском и давно ассимилировались. Большинство из них проживало в Будапеште и считало себя венграми во всех отношениях. Важность роли, которую евреи играли в недолго просуществовавшем коммунистическом режиме Белы Куна в 1919 году, подогревала антисемитизм правых. Лидер контрреволюции в стране, адмирал Миклош Хорти, в конце 1930-х годов создал союз Венгрии и нацистской Германии в надежде вернуть обратно территории, переданные Чехословакии и Румынии по мирному соглашению 1919 года. Это в свою очередь привело новых сторонников в лагерь «Скрещенных стрел», популярность которых правительство попыталось сбить в мае 1938 года, приняв Первый закон о евреях, в котором перечислялись подробные ограничения на долю еврейских сотрудников в компаниях, профессиях и других сферах жизни. Позже в том же году был принят Второй закон о евреях, вступивший в силу в мае, который урезал эти квоты еще сильнее, с 20 % до 6 %, и полностью запрещал евреям издавать газеты, заведовать кинотеатрами и театрами, преподавать, покупать землю, служить на офицерских должностях в армии и работать на государственной службе. Эти законы явно отражали влияние нацистской Германии и в большой степени носили расовый характер, распространяясь, например, на евреев, принявших христианство после 1919 года. Сам Хорти не одобрял этого, но не мог исключить расистские положения из этих законов[1430].

В более широком масштабе все страны, созданные или воссозданные в Центральной и Восточной Европе в конце Первой мировой войны на озвученных президентом США Вудро Вильсоном принципах национального самоопределения, включали многочисленные нацменьшинства, которые они стремились в большей или меньшей степени заставить ассимилироваться с доминирующей национальной культурой. Однако евреи практически во всех отношениях несли дополнительное бремя, учитывая, что националисты считали их агентами международного заговора, союзниками русского коммунизма, с одной стороны, и международной финансовой машины — с другой, и, таким образом, они представляли собой угрозу национальной независимости намного большую, чем другие нацменьшинства. Таким образом, учитывая ситуацию в других странах Центральной и Восточной Европы, политики, принятые и реализованные нацистами против евреев в период 1933—1939 гг., не кажутся чем-то экстраординарным. Германия в то время была далеко не единственной страной в регионе, в которой евреи сталкивались с ограничением своих гражданских прав и уничтожением средств к существованию, где их заставляли массово эмигрировать и они становились объектом преследований, насилия и убийств. Даже во Франции существовало сильное антисемитское движение правых, подогреваемое резкой враждебностью к пришедшему к власти в 1936 году правительству Народного фронта Леона Блюма, который сам был евреем и социалистом и имел поддержку коммунистической партии в Палате депутатов.

Однако существовали и явные различия, которые возникали частично из-за того, что Германия была намного больше, могущественней и, несмотря на экономический кризис начала 1930-х годов, более преуспевающей, чем другие страны в регионе, а частично из-за того, что немецкое еврейское меньшинство было намного глубже ассимилировано, чем еврейские меньшинства в Польше или Румынии. Только в Германии были реально предложены и приняты расистские законы в области брака и сексуальных отношений, хотя похожий закон был предложен и в Румынии. Только в Германии у евреев систематически отнимали их собственность, работу и средства к существованию, хотя схожие ограничения действовали и в других странах. Только в Германии правительство организовало погром на национальном уровне, хотя в других местах, конечно, проходили сотни мелких погромов. И только в Германии правители страны смогли заставить более половины всего еврейского населения бежать из страны, хотя, безусловно, в других местах также существовали влиятельные политические группы, которые страстно желали того же самого. Но в первую очередь только в Германии националистические экстремисты смогли захватить власть в 1930-х годах, а не просто получили определенное влияние, и только в Германии ликвидация еврейского влияния считалась государством и правящей партией неотъемлемой частью возрождения национального духа и создания нового, расово чистого человеческого общества. В эти годы антисемитские политики Третьего рейха стали своего рода эталоном для антисемитов в других странах, однако нигде больше не было режима, который бы считал их настолько важными, что их следовало проводить на всех уровнях и распространить на всю Европу. Время пойти на такие шаги для Третьего рейха еще не наступило. Оно пришло только после начала Второй мировой войны.

Глава 7

На пути к войне

От слабости к силе

Рабочие привычки Гитлера часто менялись. Ему не было знакомо понятие режима. Его богемный стиль проявлялся в образе жизни и после прихода к власти. Он часто не спал до рассвета и смотрел фильмы в своем личном кинозале, а на следующий день вставал очень поздно. Обычно он начинал работу около десяти утра, два или три часа слушал доклады от Ганса Генриха Ламмерса, главы Имперской канцелярии и главного посредника между Гитлером и его министрами, и Вальтера Функа, помощника Геббельса в Министерстве пропаганды. Закончив работать с текущими административными, законодательными и пропагандистскими вопросами, он иногда проводил срочные консультации с некоторыми министрами или со статс-секретарем Отто Мейсснером, который возглавлял бывшую Президентскую канцелярию. Обед, как правило, подавался в час дня, однако иногда его приходилось переносить, если Гитлер задерживался. Среди гостей обычно были люди из его ближайшего окружения, включая адъютантов, шоферов и фотографа Генриха Гоффмана. Периодически компанию ему составляли Геринг, Геббельс и Гиммлер, а позже и Альберт Шпеер, но большинство основных министров бывали у него редко. А если они теряли расположение Гитлера, то вообще никогда не допускались в его общество. Так, например, министр сельского хозяйства Вальтер Дарре в конце 1930-х годов в течение более двух лет безуспешно пытался добиться аудиенции у Гитлера, чтобы обсудить ситуацию с падением производства продовольствия. После обеда Гитлер обсуждал вопросы международной политики и военные дела с различными советниками или обдумывал архитектурные планы со Шпеером. Вместо того чтобы тратить часы на изучение документов, Гитлер всегда предпочитал разговаривать с людьми, чем и занимался подолгу и, как правило, без остановок со стороны своих угодливых слушателей за обедом или ужином[1431].

Когда Гитлер находился в своей резиденции в Оберзальцберге в Баварских Альпах, его стиль жизни становился еще более непредсказуемым. Это изначально небольшое шале на вершине горы было реконструировано после 1933 года и превратилось в большой комплекс зданий, известных вместе под названием Бергхоф («Горный двор»), с потрясающими видами на горы с террасы и другими зданиями ниже по склону для членов его свиты. Здесь он иногда выходил из личных покоев только около обеда, совершал прогулку вниз по холму (внизу его ждала машина, готовая завезти обратно наверх), приветствовал потоки обычных граждан, которые с трудом взбирались в гору, чтобы молча пройти мимо него и вытащить кусок из его ограды в качестве сувенира, а при хорошей погоде посидеть на террасе и отдохнуть. После обеда он снова смотрел старые фильмы и редко ложился в постель раньше двух или трех ночи. С ним часто была Ева Браун, симпатичная молодая женщина младше него на двадцать три года, бывшая сотрудница Генриха Гоффмана. Сексуальная жизнь Гитлера, являвшаяся предметом досужих домыслов и в то время и после, по-видимому, была совершенно обычной, за исключением того, что он отказывался жениться и демонстрировать свои отношения на публике, опасаясь, что таким образом он может разрушить ауру одиночества во власти и неуязвимости, которой окружала его официальная пропаганда. Раньше, в 1931 году, в результате несчастного случая погибла его племянница Ангела (Гели) Раубал, что породило множество неприятных, но беспочвенных слухов об их связи. Ева Браун, наивная и покорная женщина, взирала на Гитлера с благоговением и была ошеломлена его вниманием. Этот роман был быстро принят окружением Гитлера, но сохранялся в тайне от широкой публики. Купаясь в роскоши и исполняя немногие необременительные обязанности, Ева Браун находилась в Бергхофе в качестве личной подруги Гитлера, а не официальной супруги[1432].

Отсутствие порядка в стиле руководства Гитлера означало, что он уделял мало внимания сложным и неинтересным для него вопросам, таким как управление трудовыми ресурсами или детали финансового управления, которые он с радостью оставлял Шахту и его преемникам. Иногда это означало, что он давал свое разрешение на меры, которые приходилось откладывать в долгий ящик из-за оппозиции со стороны влиятельных кругов, как в случае с указом о Трудовом фронте, выпущенном в октябре 1934 года[1433]. Это также означало, что имевшие прямой контакт с ним или утверждавшие его график встреч люди получали серьезное влияние. Доступ к Вождю стал одним из важнейших ключей к власти. Однако богемный стиль жизни Гитлера не значил, что он был ленивым или инертным или отдалился от внутренней политики после 1933 года. Когда того требовали обстоятельства, он мог вмешаться энергично и решительно. Альберт Шпеер, часто сопровождавший его во второй половине 1930 года, отмечал, что «он часто позволял проблеме вызреть в течение недель, когда он, казалось, был полностью занят несущественными делами. Затем приходило «внезапное озарение», и он проводил несколько дней в интенсивной работе, подготавливая свое окончательное решение»[1434]. Другими словами, в своих рабочих привычках Гитлер был скорее беспорядочным, чем ленивым. Он самостоятельно писал свои речи и часто участвовал в длительных и изматывающих поездках по Германии, общаясь и встречаясь с чиновниками и выполняя свои ритуальные функции в роли главы государства. В интересных ему вопросах он не колебался и принимал на себя непосредственное управление, даже когда дело касалось мелких деталей. Например, в области культуры и искусства Гитлер лично определял политику, которой следовало придерживаться, и сам отбирал картины, которые можно было направлять на выставки. Его предрассудки, например в отношении композитора Пауля Хиндемита, всегда оказывались решающими. Также и в расовой политике Гитлер принял на себя главную роль, подталкивая или приостанавливая реализацию антисемитских и других мер в соответствии с обстоятельствами. В таких областях Гитлер не просто реагировал на предложения своих подчиненных, как предполагали некоторые. Напротив, именно Гитлер заложил основные общие принципы, в соответствии с которыми должна была строиться политика государства. Они были простыми, четкими и понятными и вбивались в умы и сердца нацистских активистов с 1920-х годов в его книге «Майн Кампф», в его речах и в массовой и беспрестанной пропаганде, начатой партией еще до 1933 года и продолженной Министерством пропаганды после. Подчиненным Гитлера не нужно было в каждом отдельном случае гадать, что ему хотелось бы видеть: принципы, определявшие их поведение, были на виду, все, что от них требовалось, это проявлять минимальную инициативу. Помимо этого в решающие моменты, вроде бойкота 1 апреля 1933 года или погрома 9—10 ноября 1938 года, Гитлер лично отдавал приказы на те или иные действия, используя формулировки, которые, с его точки зрения, не затрагивали деталей, но общая идея которых вместе с тем была совершенно ясна[1435]. Несмотря на это, наибольший интерес Гитлера вызывали, безусловно, внешняя политика и подготовка к войне. Бесспорно, именно Гитлер, лично подталкивал Германию к войне с самого момента своего вступления на пост рейхсканцлера, подчиняя все остальные аспекты политики этой приоритетной цели и, как мы видели, в результате порождая все большую напряженность в экономике, обществе и политической системе. Война, которую он планировал, должна была стать намного более масштабной, чем просто ряд локальных конфликтов, необходимых для пересмотра территориальных решений Версальского мирного договора. В одном из множества однотипных выступлений 23 мая 1928 года он объявил, что намеревался «повести за собой народ в кровопролитную войну не ради корректировки границ, но для сохранения страны на многие годы за счет захвата такого количества территорий, что пролитая кровь в будущем окупится многократно»[1436]. Он не изменил этого намерения и после прихода к власти. В начале августа 1933 года, например, он сообщил двум посетившим его американским бизнесменам, что хотел аннексировать не только Австрию, Польский коридор и Эльзас и Лотарингию, но и немецкоговорящие части Дании, Италии, Чехословакии, Югославии и Румынии. Это означало тотальное доминирование Германии в Европе[1437]. В долговременной перспективе он действительно хотел видеть Германию в роли властителя мира[1438]. Но для начала, разумеется, Гитлер должен был решить другую проблему — крайнюю слабость Германии на международной арене, учитывая ограничения на вооруженные силы, установленные Версальским мирным договором, экономический спад, хаотическую и непоследовательную, по его мнению, конституцию и множество внутренних врагов. Таким образом, изначальной задачей Гитлера, которая определяла его международную политику в первые несколько лет Третьего рейха, было удержать в узде потенциальных врагов Германии, пока она перевооружалась[1439].

На практике реализовать это оказалось совсем не сложно. В начале и середине 1930-х годов международное сообщество сильно сочувствовало Германии. Идеализм, сыгравший такую важную роль в появлении мирных соглашений 1918—1919 гг., давно обернулся против них самих. Принцип национального самоопределения, позволивший провозгласить независимость таких стран, как Польша, в случае с Германией был явно сознательно забыт, поскольку миллионам немецкоговорящих людей в Австрии, чешских Судетах, некоторых областях Силезии (которые теперь вошли в состав Польши) и других местах отказали в праве стать частью нового рейха.

Распространенное среди элит Великобритании и Франции мнение о том, что Первая мировая война стала гибельным результатом стечения обстоятельств и неверных решений, подпитывало ощущение вины за жесткость условий мира и общее неверие в положение о развязывании войны, которое возлагало всю вину на Германию. Выплата репараций была преждевременно прекращена в 1932 году, но сохранившиеся ограничения на немецкие вооружения для многих казались нечестными и абсурдными, особенно учитывая воинственно националистические и авторитарные правительства в таких странах, как Венгрия и Польша. Для Великобритании и Франции Депрессия означала резкое сокращение расходов и огромное нежелание тратить лишние средства на оружие, особенно в виду необходимости защищать и поддерживать их широко раскинувшиеся заморские империи в Индии, Африке, Индокитае и других частях света. В любом случае позднее наступление Депрессии во Франции в середине 1930-х годов сделало быстрое перевооружение крайне сложной задачей. Большинство послевоенных политиков Великобритании и Франции были фигурами среднего масштаба. Наблюдая смерть лучших и ярчайших представителей своего поколения на фронтах Первой мировой войны, они были решительно настроены не допустить подобной бойни, если это было в их человеческих силах. Их нежелание готовиться и тем более вступать в войну из-за проблем европейской политики, которые казались вполне решаемыми другими средствами при наличии минимальной доброй воли заинтересованных сторон, наконец, осложнялось мучительным страхом от того, что принесет с собой такая война: не только возобновление обоюдного истребления в окопах, но и массированные воздушные бомбардировки крупнейших городов, огромные разрушения и потери гражданского населения и, вполне вероятно, даже социальную революцию[1440].

Таким образом, в результате все, что необходимо было сделать Гитлеру на опасной начальной стадии перевооружения, это убедить международное сообщество в том, что он хотел лишь исправить несправедливость мирного соглашения, добиться приемлемого уровня национального самоопределения для немцев и восстановить для своей страны ее полагающееся по праву, равное положение среди мировых держав, чего он собирался достичь с использованием соответствующих средств защиты от потенциальных агрессоров. И в целом, именно этим он и занимался вплоть до середины 1938 года при поддержке не только Внешнеполитического управления нацистской партии под руководством Альфреда Розенберга, но и консервативных бюрократов, которые продолжали занимать основные посты в Министерстве иностранных дел Германии под руководством барона Константина фон Нейрата. Националисты все до единого, чиновники с раздражением воспринимали политику «исполнения», проводимую министром иностранных дел Густавом Штреземаном в 1920-х годах, и приветствовали изменение линии поведения, предложенное рейхсканцлером Генрихом Брюнингом, который заменил главного помощника Штреземана на более агрессивно настроенного Бернхарда фон Бюлова на посту статс-секретаря в 1930 году. Дипломаты приветствовали новый режим в январе 1933 года, особенно потому, что Нейрат, который сохранил за собой пост министра иностранных дел по явному желанию президента Гинденбурга, был одним из них. 13 марта 1933 году Бюлов направил Нейрату и военному министру Бломбергу меморандум, в котором подчеркивал, что среднесрочные задачи внешней политики теперь, после аннулирования репараций и окончания французской, британской и американской военной оккупации Рейнской области, должны быть направлены на возвращение территорий, переданных полякам в 1918—1919 годах, и включение Австрии в состав рейха. Однако он рекомендовал в ближайшем будущем не предпринимать каких-либо агрессивных мер, до тех пор, пока перевооружение не вернет Германии ее силу[1441].

Однако путь к реализации этих целей был извилист. Международные переговоры по разоружению, стартовавшие в Женеве в начале 1932 года, зашли в тупик, поскольку англичане и французы не желали создания военного паритета с Германией ни за счет сокращения собственных вооруженных сил, ни за счет наращивания немцами своих собственных. Военный министр Бломберг, все больше желавший ввести в стране призыв на военную службу, особенно перед угрозой со стороны эрзац-армии коричневорубашечников Эрнста Рёма, при поддержке Министерства иностранных дел, через голову Гитлера, уговорил немецких представителей в Женеве занять жесткую линию в отношении продолжавшихся возражений английской и французской делегаций на снятие ограничений для вооруженных сил Германии. Когда переговоры остановились, Бломберг убедил Гитлера покинуть их 14 октября 1933 года и подчеркнуть серьезность этого шага, выйдя из состава Лиги Наций, главного организатора переговоров[1442]. Гитлер объявил, что это было сделано «ввиду неумеренных, унизительных и оскорбительных требований других держав». Торжественно заявляя о своем стремлении к миру и готовности пойти на разоружение при условии, что другие страны поступят так же, Гитлер в продолжительной речи, передававшейся в тот же вечер по радио, заявил, что не собирается больше терпеть намеренного оскорбления Германии. Германия была унижена Версальским миром и брошена в пучину экономической катастрофы из-за репараций, согласиться с еще большим унижением, которое выражалось в отказе от предоставления равных прав на переговорах по разоружению, было слишком. Он объявил, что решение примет немецкий народ на всеобщем референдуме[1443]. Он прошел несколько недель спустя с предсказуемым подавляющим большинством голосов в поддержку решения Гитлера, что не в последней степени было достигнуто благодаря массовому запугиванию и манипуляции голосами. Хотя и нельзя сказать наверняка, но весьма вероятно, что большинство избирателей поддержали бы выход из состава Лиги Наций в свободном голосовании, и только бывшие коммунисты и левые социал-демократы, наверное, сказали бы «нет»[1444].

Выход из Лиги Наций стал первым решительным шагом во внешней политике Третьего рейха. За ним вскоре последовал другой шаг, который вызвал общее удивление как внутри Германии, так и за ее пределами: десятилетний пакт о ненападении с Польшей, подписанный 26 января 1934 года, продавленный лично Гитлером, несмотря на серьезные возражения со стороны Министерства иностранных дел. Для Гитлера преимуществом этого пакта было то, что он позволял прикрыть уязвимый восточный фланг Германии в период тайного перевооружения и улучшить торговые связи, которые в то время оставались крайне неразвитыми. Кроме того, он обеспечивал некоторую безопасность свободному городу Данцигу, который теперь управлялся местным нацистским правительством под протекторатом Лиги Наций, но был отрезан от остальной Германии коридором к Балтийскому морю, переданным Польше по условиям Версальского мира. Этот пакт можно было использовать, чтобы продемонстрировать Великобритании и другим странам, что Германия была мирной нацией. Даже имевший очень хорошую репутацию Густав Штреземан, министр иностранных дел Веймарской республики, не смог заключить «Восточное Локарно», а только добился решения некоторых вопросов на Западе в договоре под этим именем. Для поляков пакт стал гарантом безопасности, которая раньше обеспечивалась Лигой Наций, и заменил союз, заключенный в 1921 году с Францией, внутренняя политическая и экономическая ситуация в которой превращала этот альянс в крайне сомнительный инструмент защиты от немецкой агрессии (еще одной выгодной стороной этого пакта для немцев, конечно, был подрыв французского влияния). Однако для Гитлера этот пакт был исключительно временным средством: клочком бумаги, который в нужный момент выполнил свою роль и который можно было разорвать без церемоний, когда в нем пропала бы необходимость. Миру предстояло увидеть еще много таких договоров[1445].

Большую часть 1934 года внимание Гитлера было обращено на внутреннюю политику, особенно к проблемам, которые привели к чистке СА в конце июня и возникли после нее. Непосредственно перед чисткой Гитлер совершил свою первую зарубежную поездку в роли канцлера Германии, посетив фашистского лидера Муссолини в Венеции с целью добиться его одобрения событий, которые вскоре должны были развернуться. Гитлер восхищался Муссолини совершенно искренне. Однако атмосфера на встрече была отчетливо холодной. Муссолини с крайним подозрением относился к намерениям нацистов в отношении Австрии, которую считал зоной своих собственных интересов. Небольшая, не имеющая выхода к морю страна в Альпах, граничившая с Италией, немецкоговорящая Австрия находилась в состоянии постоянной политической нестабильности с того момента, как международное сообщество отклонило предложение о ее слиянии с Германией после краха монархии Габсбургов в 1918—1919 годах. Лишь немногие австрийцы верили в жизнеспособность своей страны. За серьезной инфляцией начала 1920-х годов последовала дефляция, а затем, как и в Германии, наступила Депрессия. Страна в политическом отношении была разделена на два больших политических лагеря: социалистов, которые в основном принадлежали рабочему классу «красной» Вены, где проживала примерно треть всего семимиллионного населения страны, и Христианскую социалистическую партию, симпатизировавшую католикам, которую поддерживали средние классы Вены, консервативные фермеры и избиратели из небольших провинциальных городов. Напряженность между ними вылилась в открытое противостояние в 1933 году, когда канцлер, христианский социалист Энгельберт Дольфус, навсегда распустил парламент и установил авторитарный режим. Усилившееся преследование социалистов со стороны полиции спровоцировало вооруженное восстание в рабочих кварталах Вены в феврале 1934 года. Оно было подавлено грубой силой с привлечением австрийской армии. Лидеры социалистов, включая самого влиятельного идеолога Отто Бауэра, бежали через знаменитую венскую канализацию. После этого Дольфус объявил всех социалистов вне закона. Тысячи людей были арестованы и брошены в тюрьму. 1 мая 1934 года австрийский диктатор ввел новую конституцию для своей страны. В ней упразднялись выборы и, по крайней мере на бумаге, устанавливалась бледная копия корпоративного государства, основанного на модели, предложенной Муссолини[1446].

Несмотря на всю кажущуюся решительность этих мер, положение Дольфуса оставалось крайне шатким. Экономическая ситуация была хуже, чем когда-либо. Многочисленный рабочий класс Вены кипел от негодования. Справа волнения порождались полувоенными бригадами национальной самообороны, желавшими видеть более радикальную форму фашизма, более напоминающую итальянскую модель. Прежде небольшая австрийская нацистская партия быстрыми темпами росла в численности и по своим амбициям. Ее формальный запрет Дольфусом в июле 1933 года не имел особого эффекта. На момент своего запрета в партии насчитывалось около 70 000 членов, среди которых были торговцы и мелкие лавочники из Вены и внутренних районов Австрии, мелкие госслужащие, ветераны армии, выпускники университетов и множество сотрудников полиции и жандармерии. В последующие месяцы в ряды партии вошло еще около 20 000 человек. Объединенные вместе, хотя и довольно случайно, яростным, злобным антисемитизмом, усиленным антиклерикализмом и ненавистью к католичеству, они обращались к идеям пангерманизма Георга Риттера фон Шенерера, которые оказали такое сильное влияние на молодого Адольфа Гитлера в Линце и Вене до 1914 года. Главной задачей партии было немедленное объединение с Третьим рейхом. Ее члены, слушавшие постоянный поток нацистской пропаганды, изливавшийся через радиостанции у границы, все больше убеждались в том, что объединение было неизбежно. Насилие и террор стали их излюбленными средствами подрыва австрийской государственности, в результате которого страна должна была стать легкой добычей для Третьего рейха[1447].

К началу лета 1934 года показалось, что настало время действовать. Фридолин Гласс, командир 89-го штандарта СС в Вене, решил свергнуть австрийское правительство. 25 июля 1934 года 150 его бойцов, в основном безработных рабочих и солдат, которые были уволены из рядов армии за нацистские взгляды, оделись в форму австрийской армии и проникли в австрийскую канцелярию. Правительство уже покинуло здание, но эсэсовцы поймали Дольфуса, который пытался бежать через боковой вход, и застрелили его. Бросившись после этого в соседний главный офис австрийской радиовещательной корпорации, путчисты ворвались в радиорубку и объявили стране, что правительство подало в отставку. Их сторонники в полиции, вероятно, обеспечили им беспрепятственный проход в здания. Однако такую поддержку им оказывали повсеместно. Австрийский штаб СА, лидеры которого собрались в соседнем отеле, на всех стадиях путча делали вид, что ничего о нем не знали, и отказывались вмешиваться. Почти четыре недели спустя после того, как лидеры немецкой СА были расстреляны СС, они все еще не могли смириться со случившимся. Мятежи во многих частях страны, запущенные, как и планировалось, радиообращениями путчистов, были подавлены австрийской армией, которой кое-где помогали Бригады национальной обороны. Всего было около нескольких сотен убитых и раненых. Там, где восстание было организовано силами СА, СС отказывалась им помогать. Даже нацистские офицеры в армии и полиции во многих частях страны с готовностью участвовали в подавлении революции. Австрийские нацисты показали себя плохо обученными и неважно подготовленными к таким действиям, чересчур самоуверенными, раздробленными внутри и некомпетентными. В Вене министр юстиции Курт фон Шушнигг собрал новое правительство и после коротких переговоров с путчистами всех их арестовал. Гитлер не интересовался их судьбой. Два человека, которые застрелили Дольфуса, были повешены во дворе регионального суда Вены. Их последними словами были «Хайль Гитлер!». Австрийский посол в Риме, который был замешан в заговоре, предпринял неудачную попытку самоубийства. Даже до этих событий один австрийский нацист сокрушался, что «среднестатистический австриец не имеет никаких организаторских способностей.

В деле организации ему нужна прусская помощь!.. Без прусского таланта к организации в решающие моменты у нас всегда будет царить хаос». Кровавый, но нелепый путч, казалось, полностью подтвердил его слова. После этого Шушнигг смог восстановить клерикально-фашистскую диктатуру в более жестком виде, обуздав Бригады национальной обороны и загнав нацистов в подполье, откуда они продолжали совершать акты насилия и саботажа против государственных институтов, хотя и без особых результатов[1448].

Гитлер, без сомнения, знал об этих событиях заранее. Австрийские эсэсовцы проходили подготовку к путчу в концентрационном лагере Дахау. После запрета австрийской нацистской партии в июне 1933 года доктор Тео Габихт, депутат немецкого Рейхстага, которого Гитлер назначил руководить австрийскими нацистами, организовал подполье из изгнания в Мюнхене. Он занимался тайной антисемитской пропагандой в Австрии, обвиняя Дольфуса в том, что он был президентом режима евреев. Именно на квартире Габихта в Мюнхене незадолго до начала путча встречались ведущие австрийские нацисты, чтобы окончательно обговорить все детали подготовки. Он рассказал Гитлеру о планах, и тот дал свое благословение на всеобщее восстание, предполагая, вероятно из-за чрезмерного оптимизма Габихта по этому поводу, что австрийская армия поддержит путч. Однако в своем изгнании в Мюнхене Габихт был крайне недостаточно информирован о реальном положении дел в Австрии. Путч провалился, армия осталась с правительством, а кроме того, Муссолини выдвинул свои войска к перевалу Бреннер и дал совершенно ясно понять, что он вмешается на стороне австрийского правительства, если ситуация выйдет из-под контроля. Гитлер был вне себя от ярости и унижения. Раздавая заверения в своем осуждении путча, которые не могли никого обмануть, он отправил Габихта в отставку и закрыл мюнхенское отделение австрийской партии[1449].

Однако в одном отношении эта катастрофа предоставила определенную возможность. Ухудшение отношений с немецким соседом было настолько серьезным, говорил Гитлер вице-канцлеру фон Папену, который все еще находился под домашним арестом после «Ночи длинных ножей», что для исправления ситуации требовалось участие очень высокопоставленного политика. Будучи личным другом убитого австрийского канцлера и известным католическим государственным деятелем, Папен прекрасно подходил для того, чтобы успокоить крайне напряженные австро-германские отношения. Поэтому Гитлер назначил его послом в Вене. Понимая, что у него не было особого выбора, Папен согласился. По его просьбе из тюрьмы выпустили его секретаря Гюнтера фон Чиршки-Бёгендорфа, находившегося там после событий 30 июня, который отправился в Австрию вместе с ним. Последний остававшийся в правительстве консервативный политик с независимым мнением наконец был убран с пути — неожиданный побочный результат плохо организованного путча[1450].

Дипломатическая изоляция Германии зимой 1934/35 года, казалось, стала окончательной[1451]. Единственным лучом света во мраке оказались результаты референдума, проведенного в малой земле Саар в западной части долины Рейна 13 января 1935 года. На мирных переговорах в 1919 году французы, которые явно рассчитывали, что им удастся отделить эту территорию от Германии при наличии достаточного времени, провели через Лигу Наций постановление, по которому Саар переходил под их мандат при условии, что по истечении пятнадцати лет будет проведен референдум, на котором жители этого региона выскажут свое окончательное мнение по поводу того, в какой стране они хотят жить. Пятнадцать лет закончились в конце 1934 года. Вообще говоря, в подавляющем большинстве говорившие на немецком языке жители Саара никогда не желали отделяться от Германии: 445 000 саарцев, около 91 % из подавших свой голос, выразили свое желание стать гражданами Третьего рейха. Они сделали это по ряду причин. Перспектива оказаться во Франции в роли немецкоговорящего меньшинства была не слишком привлекательной. В Эльзасе и Лотарингии французские власти шли на все меры с целью подавить немецкий язык и культуру и вели жесткую дискриминацию тех, кто оставался верен своему прошлому. В Сааре французские правители также проявили себя бестактными эксплуататорами. Практически везде их считали не демократами, а империалистами. В Германии к этому времени отношения между нацистами и католиками еще не ухудшились настолько, что католическая церковь, к которой относилось подавляющее большинство саарцев, посчитала бы необходимым рекомендовать сохранить подобный статус кво и тем более перейти под управление Франции, где коммунистическая партия, казалось, постоянно набирала силу. Чтобы священники советовали своей пастве голосовать за Германию, нацисты снизили накал своей антикатолической пропаганды в преддверии референдума. На что духовенство ответило своей поддержкой[1452].

Более того, когда Партия Центра в Германии добровольно самораспустилась в 1933 году в качестве компенсации за конкордат, она сделала то же самое и в Сааре, хотя это не было строго обязательно. В течение 1920-х годов она вела агрессивную кампанию за возвращение Саара Германии, хотя по существу все политические партии в Сааре занимались тем же, а в июне 1934 года объединилась в нацистами и остатками националистов и другими партиями в борьбе за положительный исход голосования в виде единого «Немецкого фронта», который представлялся избирателям как организация вне политики. Только коммунисты и социал-демократы отказались войти в него, однако, учитывая, что они также многие годы боролись за возвращение в состав Германии, их внезапное изменение позиции смутило их сторонников и лишь немногими было воспринято как искреннее. До этого момента, действительно, патриотические ритуалы, военные дни памяти, национальные фестивали и многие другие мероприятия, которые финансово и в других отношениях поддерживались националистическими энтузиастами в Германии, способствовали укреплению национального самосознания в Сааре. Их эффект не мог исчезнуть за пару лет. Нацистская партия в Германии также предлагала различные материальные льготы саарцам, направляя «Зимнюю помощь» через границу для помощи нуждающимся, назначая учителям и другим госслужащим повышенную пенсию и организуя другие финансовые льготы, которые можно было получить в Германии, играя на контрасте экономического восстановления в рейхе и быстро усиливавшейся Депрессии во Франции. Министерство пропаганды Геббельса развернуло массивные кампании по немецкому радио и экспортировало большое число дешевых «народных приемников» в Саар, чтобы люди могли получить обращенное к ним послание. Рейнские издательства печатали миллионы листовок, которые вскоре попадали к своим читателям во всем Сааре. В регионе было распространено 80 000 плакатов, призывавших голосовать за Германию. Было проведено полторы тысячи общественных митингов с целью убедить людей в правильности объединения. На самом референдуме 47 000 саарцев, проживавших в рейхе, были привезены домой для участия в голосовании, чтобы еще больше усилить поддержку националистов. По сравнению с этим кампания против воссоединения практически не была заметна и подрывалась изнутри противоречиями тех, кто ратовал за сохранение статус кво, и тех, кто стремился влиться в состав Франции[1453].

Во многих частях Саара местные отделения нацистской партии за кулисами политической борьбы вели кампании массового запугивания и насилия с целью помешать оппозиции голосовать против воссоединения с Германией. Развернутый террор близко напоминал первые месяцы 1933 года в Германии. Митинги социал-демократов разгонялись коричневыми рубашками со стальными прутьями. Людей, распространявших агитационные материалы против воссоединения, избивали резиновыми дубинками и даже стреляли в них. Антифашистские пивные подвергались нападениям и обстрелам. Митинги оппозиции превращались в бунты. Как отмечал один местный житель, атмосфера стала напоминать гражданскую войну. Пока все это происходило, местная полиция держалась в стороне. Когда части СС направлялись в этот район для помощи в развертывании террора, слухи, распространявшиеся в рамках кампании за воссоединение, заставляли избирателей верить в то, что голосование не будет тайным, что было вполне вероятно, учитывая то, что происходило на референдумах и выборах в самой Германии. Повсюду высказывались недвусмысленные намеки на то, что голосовавшие против будут отправлены в концентрационные лагеря после прихода немцев. Особенно в небольших городах и деревнях личности местных коммунистов и социал-демократов были всем известны, поэтому антинацисты понимали, что это было не пустой угрозой. Международные наблюдатели, назначенные следить за проведением референдума, признавали, что кампания была жестокой, и требовали остановить террор, однако солдатами командовали офицеры, настроенные враждебно по отношению к коммунистам и социал-демократам, поэтому никаких действий не предпринималось[1454]. Неудивительно было то, что большинство бывших сторонников коммунистов и социал-демократов решили, что объединение с Германией станет наилучшим выходом — они не знали реалий жизни в Третьем рейхе, а их немецкое национальное самосознание было сильно. Рабочее движение всегда было слабым в Сааре, где, как отмечал один немецкий профсоюзный лидер, главным работодателем было прусское государство, одевавшее горняков в униформу и наказывавшее нонконформистов, а крупные промышленники обладали огромным влиянием. «Население Саара, — заключал он покорно, — в политическом смысле относится к самым отсталым слоям в Германии»[1455]. Насколько по результатам референдума можно было делать общие выводы об отношении большинства немцев к Третьему рейху, остается под вопросом, особенно учитывая малую численность населения и специфическую политическую культуру пограничного региона. Для большинства саарцев ответом было «Да» ради Германии, независимо от Гитлера и нацистов[1456].

Под давлением правительство в Берлине пообещало, что немецкие законы и практики будут вводиться в Сааре постепенно и в особенности что евреи не будут подвергаться такому насилию, которое было распространено в рейхе с конца января 1933 года. Однако совсем скоро саарцы уже на себе смогли испытать жизненные реалии Третьего рейха. «Прусские» заезжие политики заняли основные офисы и должности, гестапо организовало свою штаб-квартиру в старом здании профсоюза, а людей, подозреваемых в симпатиях к Франции, без церемоний увольняли с работы. Известные коммунисты и социал-демократы бежали из страны незамедлительно. Множество простых саарцев, разумеется, никогда не сомневались в правильности своего голоса в пользу воссоединения, однако, несмотря на это, оно не принесло им немедленного повышения уровня жизни, которое им обещали. Безработица не исчезла в одночасье, а регион стал страдать от нехватки продовольствия. Местным евреям сначала разрешали эмигрировать на более выгодных условиях, чем в других частях Германии, но с сентября 1935 года после введения нюрнбергских законов они столкнулись со всей безжалостностью нацистского антисемитизма. Звучали недовольные голоса, были даже забастовки, но никакого реального сопротивления. Условия в этом в целом сельскохозяйственном регионе с немногочисленными городскими сообществами и без сильных традиций рабочего движения делали его практически невозможным[1457]. Только около 1938 года экономическое возрождение, стимулированное перевооружением, привело к тому, что саарцы начали успокаиваться, а постоянная пропаганда из Берлина, нацификация образования и обязательное членство в Гитлерюгенде распространяло приверженность Третьему рейху среди молодого поколения саарцев[1458].

Всему этому еще предстояло произойти, когда 1 марта 1935 года в день официального объединения Гитлер в Саарбрюкене говорил о своей радости в связи с решением саарцев. Он сказал, что это был великий день для Германии и для Европы. Он показал силу и популярность Третьего рейха и его идей среди всех немцев. «В конечном счете, — провозгласил он, — кровь сильнее, чем какие-либо документы на бумаге. Что было написано чернилами, однажды будет перечеркнуто кровью». Намек для немец-коговорящих меньшинств в других европейских странах, в особенности в Польше и Чехословакии, был совершенно понятен[1459]. Гамбургская учительница Луиза Зольмиц отметила «День возвращения Саара домой», в последний раз вывесив свой старый черно-бело-красный имперский флаг, перед тем как поднять над домом новый, украшенный свастикой[1460]. По всей Германии в празднование этого события развевались флаги. Помимо прочего это голосование привело в отчаяние тайную социал-демократическую и коммунистическую оппозицию в Германии и еще больше укрепило самоуверенность рядовых нацистов[1461].

Оно также усилило смелость немецкого Вождя в вопросах международной политики. Гитлеру становилось все сложнее скрывать скорость и масштабы перевооружения от мира, а референдум в Сааре дал опору для новых требований военных, выполнение которых было бы совершенно невозможно скрыть от внимательных глаз за рубежом. Успех саарского референдума подтолкнул его к объявлению 16 марта 1935 года о существовании военно-воздушных сил у Германии и введении призыва. Он сказал, что армия будет увеличена до более полумиллиона человек, в пять раз больше численности, разрешенной Версальским мирным договором. На следующий день в Берлине прошел грандиозный военный парад, на котором военный министр генерал Вернер фон Бломберг объявил, что Германия готова снова занять свое законное место в мире наций[1462]. Конечно, Гитлер заверил всех, что все, чего желала Германия, это мир. Многие из симпатизировавших ему людей среднего класса поверили в это. «У нас снова есть всеобщая воинская повинность!» — с ликованием писала Луиза Зольмиц в своем дневнике:

«День, о котором мы мечтали с позора 1918 года… Утром Франция ввела у себя двухлетний срок военной службы, за который они так долго бились, а вечером мы объявили о всеобщей воинской повинности в ответ на это. Нам бы никогда не пришлось пережить Версаль, если бы всегда принимались такие меры, давались такие ответы… Всеобщая воинская повинность нужна не для войны, а для сохранения мира. Потому что беззащитная страна между хорошо вооруженными государствами обязательно выглядит как приглашение обращаться с ней, как с территорией, по которой можно свободно маршировать и которую можно грабить. Мы не забыли рурскую интервенцию»[1463].

Когда по радио прозвучало официальное объявление, писала Луиза: «Я встала. Меня переполняло воодушевление, это был слишком важный момент. Я должна была слушать стоя»[1464].

[1426] Emanuel Melzer, «The Polish Authorities and the Jewish Question, 1930 — 1939», in Alfred A. Greenbaum (ed.), Minority Problems in Eastern Europe between the World Wars, with Emphasis on the Jewish Minority (Hebrew University of Jerusalem, Institute for Advanced Studies, typescript, Jerusalem, 1988), 77-81; Jerzy Tomascewski, «Economic and Social Situation of Jews in Poland, 1918 — 1939», там же, 101-6; Ezra Mendelsohn, The Jews of East Central Europe between the Wbrld Wars (Bloomington, Ind., 1983), 11-83.

[1427] Magnus Brechtken, «Madagaskar fur die Juden»: Antisemitische Idee und politische Praxis 1885 — 1945 (Munich, 1997), 81-164.

[1428] Mendelsohn, The Jews; Bela Vago, The Shadow of the Swastika: The Rise of Fascism and Anti-Semitism in the Danube Basin, 1936 — 1939 (London, 1975).

[1429] Mendelsohn, The Jews, 171-211; David Schaary, «The Romanian Authorities and the Jewish Communities in Romania between the Two W)rid Wars», in Greenbaum (ed.), Minority Problems, 89-95; Paul A. Shapiro, «Prelude to Dictatorship in Romania: The National Christian Party in Power, December 1937 — February 1938», Canadian-American Slavic Studies, 8 (1974), 45-88.

[1430] Mendelsohn, The Jews, 85-128; см. также вступительный раздел Randolph H. Braham, The Politics of Genocide: The Holocaust in Hungary (2 vols., New York, 1980).

[1431] Kershaw, Hitler I: 484-6, 531-6.

[1432] Anton Joachimsthaler, Hitlers Liste: Ein Dokument persönlicher Beziehungen (Munich, 2003); Semmery, Seeing Hitler’s Germany, 56.

[1433] Kershaw, Hitler, I. 537.

[1434] Speer, Inside, 194-5.

[1435] Evans, The Coming of the Third Reich, 434; выше 168, 172, 177, 180, 581-2.

[1436] Völkischer Beobachter, 25 мая 1928 г., цитируется в Gerhard L. Wfeinberg, The Foreign Policy of Hitler’s Germany, I: Diplomatic Revolution in Europe 1933 — 1936 (London, 1970), 22 (исправленный перевод); оригинал в Barbel Dusik (ed.), Hitler: Reden, Schriften, Anordnungen: Februar 1925 bis Januar 1933 (5 vols., Munich 1992-8), II. 848-59, 856.

[1437] Цитируется в Weinberg, The Foreign Policy, I. 163; описание общей ситуации см. в Anthony Komjathy and Rebecca Stockwell, German Minorities and the Third Reich: Ethnic Germans of East Central Europe between the Wars (New York, 1980).

[1438] Общие аргументы см. в Thies, Architekt der Weltherrschaft; более подробно см. в Milan Hauner, «Did Hitler Want a Warld Dominion?», Journal of Contemporary History, 13 (1978), 15-32; Gunter Moltmann, «Weltherrschaftsideen Hitlers», in Otto Brunner and Dietrich Gerhard (eds.), Europa und Ubersee: Festschrift fur Egmont Zechlin (Hamburg, 1961), 197-240; and Geoffrey Stoakes, Hitler and the Quest for World Dominion (Leamington Spa, 1986).

[1439] Полезные вводные замечания см. в Hermann Grand, «Grundzuge nationalsozialistische Aussenpolitik», in Martin Broszat and Horst Moller (eds.), Das Dritte Reich: Herrschaftsstruktur und Geschichte (Munich, 1986 [1983]), 104-26; у него же «Wer bestimmte die Aussenpolitik des Dritten Reiches? Ein Beitrag zur Kontroverse um Polykratie und Monokratie im NS-Herrschaftssystem», in Manfred Funke etal. (eds.), Demokratie und Diktatur: Geist und Gestalt politischer Herrschaft in Deutschland und Europa: Festschrift für Karl Dietrich Bracher (Düsseldorf, 1987), 223-36; Wolfgang Michalka, «Conflicts within the German Leadership on the Objectives and Tactics of German Foreign Policy 1933-9», in Wolfgang J. Mommsen and Lothar Kettenacker (eds.), The Fascist Challenge and the Policy of Appeasement (London, 1983), 48-60; and Andreas Hillgruber, «Grundzuge der nationalsozialistischen Aussenpolitik 1933 — 1945», Saeculum, 24 (1973), 328-45. .

[1440] Разные мнения о британской и французской внешней политике в 1930-х см. в David Dilks, «Wfe Must Hope for the Best and Prepare for the W)rst»»: The Prime Minister, the Cabinet and Hitler’s Germany, 1937 — 1939», in Patrick Finney (ed.), The Origins of the Second World War (London, 1997) 43-61; Sidney Aster, «Guilty Men»: The Case of Neville Chamberlain», там же, 62-77; Anthony Adamthwaite, «France and the Coming of Wär», там же, 78-89; Robert A. C. Parker, «Alterative to Apeasment», там же, 206-21.

[1441] Gunter Wollstein, «Eine Denkschrift des Staatssekretärs Bernhard von Bulow vom Marz 1933», Militargeschichtliche Mitteilungen, 1 (1973), 77-94; описание общей ситуации см. в Peter Kruger, Die Aussenpolitik der Republik von Wfeimar (Darmstadt, 1985); Hans-Adolf Jacobsen, Nationalsozialistische Aussenpolitik 1933 — 1939 (Frankfurt am Main, 1968), 20-89 и 319-47; Jost Dulffer, «Grundbedingungen der nationalsozialistischen Aussenpolitik», in Leo Haupts and Georg Molich (eds.), Strukturelemente des Nationalsozialismus. Rassenideologie, Unterdruckungsmaschinerie, Aussenpolitik (Cologne, 1981), 61-88; у него же «Zum «decision-making process» in der deutschen Aussenpolitik 1933 — 1939», in Manfred Funke (ed.), Hitler, Deutschland und die Machte: Materialien zur Aussenpolitik des Dritten Reiches (Düsseldorf, 1976), 186-204.

[1442] Kershaw, Hitler, I. 490-95; Wfeinberg, The Foreign Policy, I. 159-79; см. также Gunter Wöllstein, Vom Weimarer Revisionismus zu Hitler: Das Deutsche Reich und die Grossmächte in der Anfangsphase der nationalsozialistischen Herrschaft in Deutschland (Bonn, 1973).

[1443] Domarus (ed.), Hitler I. 364-75.

[1444] См. выше, 109-10.

[1445] Herbert S. Levine, Hitler’s Free City. A History of the Nazi Party in Danzig, 1925-39 (Chicago, 1973), Weinberg, The Foreign Policy, I. 184-94; Klaus Hildebrand, The Foreign Policy of the Third Reich (London, 1973 [1970]), 24-33 (подчеркивает связность долгосрочного, пошагового подхода Гитлера); Manfred Messerschmidt, «Foreign Policy and Preparation for War», in Militargeschichtliches Forschungsamt (ed.), Germany, 541-717, 590-93; Klaus Hildebrand, Das vergangene Reich: Deutsche Aussenpolitik von Bismarck bis Hitler, 1871 — 1945 (Stuttgart, 1995), 586-92.

[1446] Martin Kitchen, The Coming of Austrian Fascism (London, 1980), 36-110; Bruce F. Pauley, Hitler and the Forgotten Nazis. A History of Austrian National Socialism (Chapel Hill, N.C., 1981), 3-15; George E. R. Gedye, Fallen Bastions: The Central European Tragedy (London, 1939), 9-126. Charles A. Gulick, Austria from Habsburg to Hitler (2 vols., Berkeley, Calif., 1948), очень подробный рассказ, сегодня весьма устаревший.

[1447] Francis L. Carsten, Fascist Movements in Austria: From Schönerer to Hitler (London, 1977), 229-70, до сих пор уважаемое исследование; Kitchen, The Coming, 173-262; Pauley, Hitler and the Forgotten Nazis, 16-103, подчеркивает внутреннюю разобщенность в партии; о Шенерере см. в Evans, The Coming of the Third Reich, 42-4, 163-4; и более общее описание см. в Bruce Е Pauley, From Prejudice to Persecution: A History of Austrian Anti-Semitism (Chapel Hill, N.C., 1992).

[1448] Carsten, Fascist Movements, 254-92 (цитата на стр. 254); Gedye, Fallen Bastions, 101-43; Pauley, Hitler and the Forgotten Nazis, 104-54; Hildebrand, Das vergangene Reich, 593-9.

[1449] Kershaw, Hitler, I. 522-4; среди других работ см. также Dieter Ross, Hitler und Dollfuss: Die deutsche Österreich-Politik, 1933 — 1934 (Hamburg, 1966).

[1450] Domarus (ed.), Hitler, I. 504-7.

[1451] Hildebrand, Das vergangene Reich, 578-86.

[1452] Patrick von zur Mühlen, «Schlagt Hitler an der Saar!» Abstimmungskampf, Emigration und Widerstand im Saargebiet, 1933 — 1945 (Bonn, 1979), 230-32; Gerhard Paul, «Deutsche Mutter — heim zu Dir!» Warum es misslang, Hitler an der Saar zu schlagen: Der Saarkampf 1933 bis 1935 (Cologne, 1984), 376-401.

[1453] Mühlen, «Schlagt Hitler», 73-4, 195, 229; Paul, «Deutsche Mutter», 102-32; Markus Gestier, Die christlichen Parteien an der Saar und ihr Verhältnis zum deutschen Nationalstaat in den Abstimmungskampfen 1935 und 1955 (St Ingbert, 1991), 48-69; Ludwig Linsmayer, Politische Kultur im Saargebiet 1920 — 1932: Symbolische Politik, verhinderte Demokratisierung, nationalisiertes Kulturleben in einer abgetrennten Region (St Ingbert, 1992), 447; Klaus-Michael Mallmann and Gerhard Paul, Milieus und Widerstand: Eine \ferhaltensgeschichte der Gesellschaft im Nationalsozialismus (Bonn 1995), 203-23; Dieter Muskalla, NS- Politik an der Saar unter Josef Burckel: Gleichschaltung — Neuordnung — Verwaltung (Saarbrücken, 1995), 71.

[1454] Mühlen, «Schlagt Hitler», 204-7, 230-31; Paul, «Deutsche Mutter», 214-32; Linsmayer, Politische Kultur, 447.

[1455] Behnken (ed.), Deutschland-Berichte, II (1935), 9-15 (цитата на стр. 10).

[1456] Mallmann, and Paul, Herrschaft, 26-32.

[1457] Klaus-Michael Mallmann and Gerhard Paul, Das zersplitterte Nein: Saarlander gegen Hitler (Bonn, 1989), VI-VII; у него же Herrschaft, 39-54; у негоже Milieus, 530-35; Muskalla, NS-Politik, 187, 551-96, 600-601.

[1458] Mallmann and Paul, Herrschaft, 55-64, 114-34.

[1459] Domarus (ed.), Hitler, II. 643-8, 644; Behnken (ed.), DeutschlandBerichte, II (1935), 117-20, 154-7.

[1460] Tagebuch Luise Solmitz, 1 марта 1935 г.

[1461] Stover (ed.), Berichte, 336.

[1462] Weinberg, The Foreign Policy, I. 203-6.

[1463] Tagebuch Luise Solmitz 1935: 16 марта 1935 г.

[1464] Там же.