Не было ни передней, ни комнаты свиданий: Небеса не предназначались для досужих зевак; любой рай, в котором уютно чувствовали бы себя скованные плотью, оказался бы нестерпимо прозаичен для бестелесных душ, населяющих его. Конечно, не было особой причины гостю и хозяину видеть одно и то же. Если бы я захотел, то мог бы снять с полки любой стандартный пейзаж, обставить это место, как мне заблагорассудится. Только сами возвышенные не поддавались изменению, конечно. Одно из преимуществ посмертия: самим выбирать себе лица.
Но то, чем предстала моя мать, не имело лица. И черта с два я стану прятаться перед ней за какой-то маской.
— Привет, Хелен.
— Сири! Какой чудесный сюрприз!
Она была абстракцией абстракции: невозможным пересечением десятков ярких стекол, словно рассыпанный витраж вдруг засветился изнутри и ожил. Мать кружилась передо мной стаей рыбок. Ее мир повторял очертания ее тела: огоньки, острые углы и трехмерные эшеровские парадоксы, громоздящиеся сияющими тучами. И все же я узнал бы ее где угодно. Рай как сон; только проснувшись, понимаешь, что увиденное ничуть не похоже на то, с чем сталкивался в жизни.
Во всем сенсорном поле я нашел лишь один знакомый ориентир. Парадиз моей матери пропах корицей.
Я смотрел на сияющую аватару, а представлял себе тело, отмокающее в чане с питательным раствором где-то глубоко под землей.
— Как поживаешь?
— Прекрасно. Прекрасно. Конечно, не сразу привыкаешь к тому, что твой разум принадлежит теперь не тебе одной, — рай не только питал мозги своих обитателей, но и кормился ими — использовал резервные мощности незадействованных синапсов, поддерживая собственную инфраструктуру. — Тебе обязательно надо сюда перебраться, и чем быстрее, тем лучше. Ты не захочешь уходить.
— Вообще-то я улетаю, — отозвался я. — Завтра старт.
— Улетаешь?
— Пояс Койпера. Ты знаешь. Светлячки.
— Ах, да. Кажется, я что-то такое слышала. Понимаешь, к нам новости из внешнего мира почти не поступают.
— В общем, я просто хотел заглянуть, попрощаться.
— Я рада. Надеялась увидеть тебя без… ну ты понимаешь…
— Без чего?
— Ну, ты знаешь. Не хочу, чтобы твой отец подслушивал.
Опять.
— Хелен, отец на задании. Межпланетный кризис. Может, ты слышала хоть какие-то новости.
— Разумеется. Ты знаешь, я не всегда терпеливо сносила… длительные командировки твоего отца, но, быть может, оно обернулось к лучшему. Чем реже он бывал с нами, тем меньше мог сделать.
— Сделать?
— С тобой, — призрак застыл на несколько секунд, изображая неуверенность. — Никогда тебе этого прежде не говорила, но… нет. Не стоит.
— Не стоит — чего?
— Вспоминать… ну, старые обиды.
— Какие обиды?
Точно по звонку. Привычка въелась слишком глубоко. Я ничего не мог с собой поделать — всегда тявкал по команде.
— Ну, — начала она, — иногда ты возвращался — ты был такой маленький! — и у тебя лицо было такое… напряженное и застывшее, и я думала: отчего ты так сердишься, малыш? На что может злиться такая кроха?
— Хелен, о чем ты? Возвращался откуда?
— Оттуда, куда он тебя водил, — по граням ее пробежало что-то вроде дрожи. — Тогда твой отец еще бывал с нами. Он не был такой важной персоной — просто помешанный на карате бухгалтер, готовый болтать о криминалистике, и теории игр, и астрономии, пока в сон не вгонит.
Я попытался это себе представить: мой отец — болтун.