Афины: история города: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сегодня город становится меккой для иммигрантов из самых далеких государств, где велик уровень социальной напряженности: курдов, бангладешцев, пакистанцев, индийцев, арабов, поляков, китайцев, африканцев, филиппинцев. Они сосредоточены в районе площади Кумундуру и Омония. В последние годы можно увидеть очереди бангладешцев, стоящих за документами в консульство. Но больше всего албанцев, которые теперь не только в Афинах, но и в каждом греческом городе, деревне, на каждой стройке и сезонных работах. Традиционно искусные каменщики, они оказались незаменимыми при любом строительстве. Иммигранты, отличающиеся по цвету кожи, более озабочены видом на жительство, чем албанцы, которые запросто могут затеряться среди местных жителей. Перед Олимпийскими играми 2004 года город настолько нуждался в рабочих руках, что ввели значительные послабления при приеме на работу, но люди боятся, что после игр льготный режим отменят.

До наплыва иммигрантов северные пригороды считались престижными. Там строили богатые частные дома с бассейнами, большими участками, надежно защищенными высокими заборами. Такие пригороды, как Марусси и Кифиссия, развивались в американском стиле, с гипермаркетами и фастфудом. Но в Афинах все более остро встает проблема безопасности. Трудно отделить правду от вымысла относительно ситуации в этом районе, но все сходятся на том, что в последнее время уровень безопасности имущества и даже жизни резко снизился. Еще в XVIII веке путешественники писали об исключительной честности греков. Например, могу свидетельствовать на основании личного опыта, что в 1960-х годах можно было оставить незапертым автомобиль или даже дом без малейшего опасения. Деревенские представления о чести и честности прижились в городе. (Тем не менее в XIX веке выходцы из деревни, отстаивая свои представления о чести, убивали и устраивали вендетты.) Теперь мафиози из России и Восточной Европы привезли наркотики и проституцию, а с ними пришли и другие формы преступности. Газеты сообщают о перестрелках албанских бандитов с полицией в районе Кипсели. Люди защищают свои дома. Пожилые дамы, привыкшие спокойно гулять по улицам, вынуждены сидеть дома после наступления темноты. Охранные фирмы предлагают бизнесменам услуги телохранителей и установку сигнализаций. Точной статистики нет, но бытует мнение, что в возросшей преступности виноваты главным образом албанцы.

Вопрос о безопасности политических деятелей также становится все более актуальным. Именно в Афинах был убит премьер-министр Теодор Делияннис. Он был зарезан в 1905 году, после закрытия игорных домов, разорившимся картежником. Было несколько неудачных покушений на жизнь Венизелоса, великого премьер-министра первой половины XX века. Но убийства и насилие чаще всего случались в трудные времена Первой мировой войны, когда страна разделилась на роялистов и венизелистов. Поэт, философ и политик Ион Драгумис, чье стихотворение помещено в конце этой книги, был убит в 1920 году за политические взгляды. Во время фашистского правления уровень насилия еще более возрос.

Андреас Папандреу, соединивший в себе черты современного американского и традиционного греческого политика, став в 1981 году премьер-министром, ввел в обыкновение эскорт, сопровождавший его из северных пригородов в офис в парламенте. А его предшественник Георгос Раллис остался в памяти афинян простым человеком, которого они могли встретить на улице идущим пешком из дома на работу. Нынешний премьер Костас Симитис, исключительно компетентный и порядочный, но склонный к скучнейшим политическим выступлениям, совершает свое четвертьмильное путешествие от квартиры на северной стороне площади Колонаки до резиденции премьер-министра в Мегарон Максиму на улице Герода Аттика на машине со скромным сопровождением.

Стремление обезопасить себя, окружив эскортом, — не просто привычка или прихоть. У греческих политиков и бизнесменов была серьезная причина заботиться о своей безопасности — угроза, исходившая от террористической «Группы 17», названной так в память 17 ноября 1973 года, когда студенты Афинского политехнического университета восстали против режима «черных полковников». Террористы за 20 лет организовали 25 убийств, одной из жертв стал британский военный атташе Стивен Сондерс. В декабре 2003 года главные участники этой группы были приговорены судом к пожизненному заключению.

По переписи 1991 года Аттика насчитывала 3,5 миллиона жителей, это больше 34 % населения всей Греции. Если брать в расчет прирост населения и нелегальных иммигрантов, то сегодня численность населения города должна быть около четырех миллионов. При этом Афины остаются одним из самых безопасных городов Европы. Однако растущий национальный состав афинского общества, рост терроризма во всем мире, криминал и наркотики заставляют честных афинян с грустью вспоминать старые добрые времена, которым уже никогда не суждено вернуться.

Шотландский историк античности Джордж Финлей, проживший в Афинах много лет, 6 октября 1869 года отмечал в своем дневнике, что через два часа после того, как он вернулся в Афины после летнего отсутствия, разразился жестокий ураган невиданной силы. Дворцу и университету был нанесен урон, выбито множество стекол.

Во дворе напротив монетного двора и британской дипломатической миссии [которая в то время находилась на площади Клафмонос] лежали сотни мертвых воробьев, погибших во время бури. Люди ходили с фонарями и собирали птиц. Кто-то собрал около двухсот воробьев. Во дворике дипломатической миссии нашли почти 150 штук.

Дневники и письма Финлея воскрешают в памяти старые Афины. Вдохновленный примером Байрона, он приехал в Грецию впервые в 1823 году, чтобы принять участие в войне за независимость. Финлей поселился в Афинах в 1829 году и жил там до самой смерти в 1875 году. Его похоронили на афинском протестантском кладбище, на могиле возвышается его мраморный бюст. Памятник заброшен, мрамор раскрошился, железная ограда погнута. Прекрасная библиотека Финлея досталась афинской Британской школе, там же хранится архив с дневнами и письмами.

Явление, описанное Финлеем, возможно, уникально, даже учитывая, что погода в Афинах не всегда столь безукоризненно по-летнему ясная, как представляется туристам. Воздух бывает тяжелым и душным, и тогда над городом повисает желтоватое облако пыли, которое висит, пока его не унесет резкий ветер. Тогда краски меняются, становятся видны отдаленные горы и острова, легко различить колонны Парфенона на древней скале. Иногда чашу Аттики накрывает коричневатой завесой пыли, дневной свет меркнет, и тогда потоками низвергается дождь, разбавленный песком египетских пустынь. Он оставляет на машинах, заполняющих тротуары, бурые кляксы.

Дождь здесь случается нечасто, и выпадение осадков — всегда событие драматическое. Дорожки на горе Ликавитос превращаются в ручьи, затопляющие подходы к домам, расположенным в нижней части. В последнее время погода часто удивляла. Летний сезон 2001 года был сухим с апреля по октябрь, в то время как в сезон 2002 года дождь над Аттикой шел почти ежедневно с августа по сентябрь. Пыль, «сестра грязи», для Афин привычнее самой грязи, а ясное небо и четкие очертания гор привычнее, чем низкие облака. Но эта пыль ничто по сравнению с тем, что в XIX веке выпадало на долю каждого приезжавшего в Афины в повозке из Пирея.

Ясный свет, четкие очертания. Сейчас это клише характеризует Афины и Аттику, и специфический свет упоминают не только люди искусства, но и многие туристы. Об этом свете можно собрать целый раздел литературы. Например, Эдмунд Уилсон писал о послевоенных Афинах: «В Афинах нужно учиться воспринимать все в понятиях света». А Генри Миллер в 1941 году отзывался о Священной дороге из Афин в Элевсин так:

Здесь все говорит, как говорило и столетия назад, об освещении, ослепительном, радостном. Свет приобретает запредельные свойства — это не только свет Средиземноморья, это нечто большее, что-то непостижимое, что-то священное. Здесь свет проникает в душу, отворяет настежь сердце, оставляет его обнаженным, открытым, отвлеченным в метафизическом блаженстве, которое делает ясным непознанное. Никакому анализу не подвержен этот свет, его нервные импульсы исцеляют и одновременно сводят с ума.

Это говорит больше о самом Миллере, чем о свете Аттики. Но кое-что его зоркий глаз подметил верно. Поэт Георгос Сеферис, друг Миллера, отмечал «однотонность провинциальных английских городов. Думаю, единственное, что отличает англичан от нас (в темпераменте, архитектуре, языке) — это свет».

Аттика и Афины всегда были знамениты своим климатом и особенностями освещения. Но я думаю, что замечание Миллера о силе света и его воздействии на душу — сравнительно ново. Это эстетическое веяние зародилось в XX веке и сразу вошло в моду. Древние писатели чаще упоминали прохладу и зелень афинских рощ, чем сухую, жаркую атмосферу и резкий полуденный контраст солнца и тени. Художники-акварелисты XVIII и XIX веков, такие как Фрэнсис Пенроуз, первый директор Британской школы Афин, скорее смягчали, чем обостряли контрасты. Шатобриан, описывая Акрополь, упоминал «ослепительный свет», но этим и ограничился. Байрона больше интересовали особенности климата, бодрящий ветер и море, в котором он каждый день плавал. Джон Эддингтон Саймондс в 1870-х годах отмечал, что особенным качеством афинского пейзажа является свет: «Не богатство и возвышенность романтического очарования, не величие горных очертаний, но светлая красота, безмятежная открытость небес». Свет представлялся как аспект гармонии и равновесия пейзажа. Ко времени Генри Миллера и художника Ника Хадзикириакос-Гикаса (Гика) свет стал восприниматься острее, в соответствии с эстетикой XX века.

Один из основоположников этой традиции — писатель-романтик Периклес Яннопулос относится к тем интеллектуалам, которые пытались найти новые эстетические ценности Греции на рубеже XIX и XX веков. В своей книге «Греческая линия» (1904) он попытался определить особенности греческого пейзажа, мышления и света. Яннопулос оказал влияние на многих модернистов и причислен к пантеону великих в авторитетном издании «Третий глаз», основанном в 1930-х годах небольшой группой художников и писателей, среди которых были Гика и архитектор Димитрий Пикионис. Яннопулос сошел с ума и покончил жизнь самоубийством, направив лошадь в море возле Элевсина.

Пожалуй, необычнее всего афинский свет представляется на закате солнца, когда склон Гиметта из голубовато-серого становится фиолетово-розовым и будто плывет в атмосфере. Первым это заметил неафинянин, поэт Пиндар, в V веке до н. э. описавший данное явление словом «иостефанос» — буквально «с лиловым венцом». «Прекрасные, фиалковенчанные, воспетые Афины, оплот Эллады, город священный», — писал он. Это не поэтический вымысел, так было на самом деле. Это та самая «лиловая кровь», о которой говорит поэт Костис Паламас.

Несмотря на рассуждения об эрозии и гибели лесов, климат и растительность с древних времен, по всей видимости, не особенно изменились. Этого не скажешь о самом городе. Даже за краткое время моего пребывания в облике Афин произошли грандиозные изменения, что уж и говорить о жизни и привычках афинян: строительство метро, все еще новенького и блестящего, строительство нового аэропорта в самом сердце Аттической долины (для этого пришлось срезать макушку холма и перенести на другое место византийскую церковь), создание пешеходных зон в центре города, постепенное улучшение сообщения между разными частями города и приготовления к Олимпийским играм. В 2003 году казалось, что весь город превратился в одну грандиозную стройку, везде строили и ремонтировали дома, а все музеи закрылись на ремонт и реконструкцию.

Именно жители оживляют город, и именно им он принадлежит, хотя, когда читаешь записки некоторых европейских путешественников, так не кажется. Многие приезжали полюбоваться красотами Греции, но не замечали афинян. Однако куда же от них денешься? Население Афин насчитывает несколько миллионов человек. Еще путешествующие по Древней Греции считали своим долгом прокомментировать нравы и привычки афинян, а также греков вообще, прославляя их или проклиная. Одним из ранних примеров могут служить слова святого Павла: «Афиняне! по всему вижу я, как вы особенно набожны…» Достаточно почитать британский «Спектэйтор» или ежедневные газеты, освещающие какой-либо случай с участием греков, чтобы понять, что национальные стереотипы живы до сих пор.

Отважная леди Этель Смит, композитор, ученица Брамса, подруга Вирджинии Вулф и автор редко исполняемой оперы «Предатели», совершила в 1925 году вместе со своей племянницей Элизабет Уильямсон то, что она назвала «пробежкой по Греции на трех ногах». «Три ноги» взялись из того, что рвущуюся на подвиги юную компаньонку старшая была вынуждена непрестанно укрощать, и два скакуна столь разного темперамента никак не могли объединиться в одной упряжке. Леди Этель упоминает «непроходящий шок от красоты, пронзающий как удар тока, и воздух, столь отравленный ею, что стоило глазам и легким единожды воспринять ее, как становилось ясно, что именно она и является главной действующей силой эволюции греческого чуда».

Обладающая достаточно широкими взглядами, но категоричная леди Смит была склонна скорее порицать греков, чем хвалить. Вопреки ожиданиям, что этот народ покажется ей мудрым, но малосимпатичным, они с племянницей нашли и городских и сельских греков добрыми, обходительными и «превосходно преумножившимися». С другой стороны, ей оказалось сложнее иметь дело с греками, чем, например, с южными итальянцами. Критике подверглись и бесконечные дороги, и избыток электрических лампочек, выключателей и ванных комнат в таких местах, куда, по мнению путешественниц, власти не потрудились провести не только электричество, но и воду. Леди Смит корила греков за постоянное пустое времяпрепровождение, за то, что они непрерывно теребят четки, «истинные причины чего кроются в праздности и суетливом характере».

Столетие спустя Фредерику Норту Дугласу его современник-афинянин показался гиперболизированной копией древних греков. «Живой, страстный и искренний, он при этом щеголяет меткостью замечаний, а его непостоянство и жадность до новостей стали легендой. “Ти кинурио?” — Какие новости? — так же часто слышно на улицах Афин, как в былые времена до ушей святого Павла и Демосфена доносилось на древнегреческом “Ти кайнон?”— “Что нового?”». По мнению Эдмунда Кили со временем афиняне не слишком изменились. Он пишет о «противоречивом характере современного афинянина: очень эгоцентричен, обаятелен (и мужчины, и женщины), заносчив (каждый считает себя достаточно умным, чтобы быть воротилой бизнеса или премьер-министром), так же деятелен, как житель любого большого города, но вместе с тем исполнен чувства гордости за свой дом, как любой деревенский житель, и почти так же консервативен». Далее Кили пишет: «Этому афинянину не очень-то важны общественное признание и заслуги перед обществом, и в политических вопросах он крайне циничен» — и, возвращаясь к началу, вновь вопрошает: «Каков же афинянин?» Однако среди горожан из общества сохранения окружающей среды и культурного наследия «Эллиники Этериа» можно встретить людей, совершенно не укладывающихся в такое обобщенное восприятие.

Обобщение — излюбленный прием писателя, но грань между честной констатацией и пристрастным изложением очень тонка. Теккерей пересек эту грань, когда писал о «грязных проходимцах, оборванных жуликах, которые три часа до обеда трясутся над засаленными картами, скандалят и кричат, вооружены до зубов, но боятся драки». Марк Твен объявлял современных ему греков «узурпаторами и фальсификаторами репутации предков, если верить тому, что о них говорят», и тут же продолжал: «…а я склоняюсь к тому, что это правда».

Теккерей, который ненавидел все десять лет, потраченные на классическое образование, и время, проведенное в школе Чартерхаус, старался смыть налет романтизма в пику Байрону, более наблюдательному свидетелю, чем он сам: «Что значат голубые холмы Аттики, серебристый покой залива в Пирее, вересковые высоты Пентели и эти скалы, увенчанные дорическими колоннами Пантеона и тонкими ионическими стволами Эрехтейона, для человека, который не выспался из-за того, что его искусали клопы?» Остроумно подмечено.

У Марка Твена от поездки по Греции остались впечатления более приятные. Он посетил Афины в 1867 году, во время развлекательного круиза в Европу и Палестину на пароходе «Квакер Сити». Это путешествие положило начало путешествиям американцев в Европу с культурно-познавательными целями. Поездка обходилась туристам в 1.25 доллара за день на взрослого человека, кроме того, им советовали иметь запас по 5 долларов золотом на человека из расчета на каждый день, проведенный на берегу. (Чтобы получить представление о сегодняшних расходах, эти цифры следует умножить на число от 5 до 10.) Знаменитости, которых ожидали на борту, в последний момент отказались от путешествия, и компанию Марку Твену составляли главным образом профессора, священники, доктора и овдовевшие дамы — это был круиз компании «Суон Хелленик» без заказа услуг экскурсоводов. Твен расплатился за поездку, послав несколько путевых заметок в калифорнийское издание «Дейли альта», по 20 долларов за каждую. Его больше интересовали собратья-туристы и местные жители, чем древние руины. Но в Афинах он не стал описывать картину богатства, разнообразия и причудливости жизни улиц, как, например, поступил в Константинополе. Во всяком случае, Афины показались писателю по-домашнему более привлекательными, рациональными, наконец, более «европейскими», чем типично восточный Константинополь.

Когда «Квакер Сити» причалил в гавани Пирея и американцы уже вовсю разглядывали Афины в подзорные трубы, рассуждая, где какой памятник, начальство порта запретило высадку. Действовал одиннадцатидневный карантин. Карантин в XIX веке был делом нешуточным, хотя на борту комфортабельного судна проходил далеко не столь тягостным образом, как в убогих приморских кварталах. Твен и три его спутника решили покинуть корабль. Ночью, когда луну скрыли облака, они тайком проскользнули на берег и прошли через Пирей в Афины, перебудив по дороге всех собак. Они выбрались на какую-то сухую, свежевспаханную землю, миновали виноградники, обрывая по пути сочные ягоды. Наконец поодаль проявились загадочные розоватые очертания. Авантюристы продолжали путь по широкой белой дороге, миновали каменный акведук, поднялись на скалистый гребень и вдруг вышли к Акрополю. Они не смогли ни пройти в ворота, ни перелезть через стену, пришлось кричать, пока не проснулись четверо греков-стражников. «Мы стали шуметь и возмущаться у ворот, — писал Твен, — и они, получив от нас взятку, открыли ворота»[3].

Так произошла встреча с Акрополем. Твен и его друзья

…ступили на плиты чистейшего белого мрамора, истертые множеством ног. Омытые лунным светом, перед нами предстали самые благородные из когда-либо виденных нами руин — Пропилеи (главный вход в Акрополь), маленький храм Минервы (храм Афины Ники), храм Геркулеса (Эрехтейон) и величественный Парфенон (эти названия мы почерпнули от греческого гида, которому казалось, что семидесяти туристам большего знать незачем). Все они сложены из белоснежного пентеликонского мрамора (добытого на горе Пентели, в нескольких милях севернее Афин), но от времени он приобрел розоватый оттенок. Однако там, где излом еще свеж, мрамор сверкает белизной, точно первосортный рафинад. Шесть кариатид, шесть мраморных женщин в ниспадающих мягкими складками одеяниях, поддерживают портик храма Геркулеса, но другие храмы окружены массивными дорическими и ионическими колоннами, чьи каннелюры и капители еще не совсем утратили былую красоту, хотя над ними и пронеслись века и они претерпели не одну осаду… Большинство величавых колонн Парфенона еще стоят, но кровли нет. Двести пятьдесят лет тому назад он был в полной сохранности, но артиллерийский снаряд попал в расположенный поблизости венецианский пороховой погреб, и взрывом храм был разрушен и лишен кровли. Я мало что помню о Парфеноне. Несколько фактов и цифр, которые я привел здесь ради людей с плохой памятью, взяты мною из путеводителя.

Писатель осматривал Парфенон поспешно, и это проявилось в небрежности подачи фактов: снаряд, попавший в пороховой погреб, был венецианским, а сам погреб — турецким. А как в лунном свете можно было увидеть розоватый цвет? Однако традиции жанра требовали указания деталей, которых автор, возможно, и не видел.

Повсюду во множестве белели статуи богов и богинь на мраморных постаментах — одни без рук, другие без ног, третьи без головы, но в лунном свете все они казались скорбными и пугающе живыми! Со всех сторон они обступали незваного полночного гостя, глядели на него каменными очами из самых неожиданных уголков и ниш, всматривались в него из-за груды обломков в пустынных переходах, преграждали ему путь к сердцу форума и, безрукие, властно указывали ему выход из святилища; в лишенный кровли храм с небес заглядывала луна и косые черные тени колонн ложились на усыпанный обломками пол и разбитые статуи…

[3] Здесь и далее перевод И. Гуровой и Р. Облонской.