«Какаду»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Поэтому я и позвонил.

— Спасибо, Иоахим. Желаю тебе счастья…

— До скорой встречи, Вильям. Помни, что я тебе говорил. Если сам не собираешься уехать из города, то по крайней мере отправь семейство в провинцию.

— Хорошо, Иоахим. Подумаю об этом…

Он положил трубку. «Черт, а ведь он прав, — согласился Хольт с неохотой. — Нужно будет поговорить с Гертрудой. Пора ей уже прийти». Он взял с пола пиво и, потягивая прямо из бутылки, задумчиво обвел взглядом комнату, где прошла большая часть его жизни. Все предметы были ему хорошо известны, с ними связаны воспоминания детства, молодости, наконец зрелости. У каждой, даже самой маленькой, вещицы своя ненаписанная история. Эти фигурки из саксонского фарфора, табакерки с искусной перламутровой инкрустацией, огромные морские раковины, чучела птиц — все это собирала его бабка, потом мать, потом он сам. Одно сознание того, что ты обладаешь вещами, сопровождающими тебя всю твою жизнь, доставляло наслаждение. Его вдруг охватила грусть. Он перевел взгляд на стены, увешанные олеографиями в массивных позолоченных рамах, где среди пасторальных репродукций Гольбейна и Дюрера висели пестрые коврики, семейные фотографии, столетней давности портреты его предков. Подумал с сожалением, что все это придется трогать с места, запаковывать и прятать, а ведь, насколько он помнил, никто в этом доме ничего и никогда не менял. Но другого выхода не было. Обдумав все как следует, он пришел к выводу, что Иоахим Ферстер прав и сейчас самое время отослать семью со всем движимым имуществом в провинцию, где у него есть имение с крепким хозяйством, второй дом и порядочный кусок леса, но, если уж можно будет спасти что-то из здешних вещей, нужно постараться спасти как можно больше. Расходы по переезду, довольно высокие, в этой ситуации оправданны, не оставаться же, как тот старик у собора, в одних брюках и с двумя пальто на плечах.

Он тяжело поднялся с кресла и не спеша подошел к окну. Открыл его, поднял шторы, и из сада вместе с волной солнечного света, хлынувшего в комнату, долетел душный запах отцветающих жасминовых кустов. Взгляд его скользнул по обширному, окружающему дом саду, по буйной зелени газонов, высоко разросшимся цветам на клумбах при входе, и ему подумалось, что при крупице счастья, которое пока не оставляет его, может быть, удастся спасти и этот уголок, такой дорогой ему в эту грозную минуту и, может, уже приговоренный к гибели. Он не знал, не мог знать, что случится в ближайшие часы, но впервые испытал панический ужас при мысли о наступающей ночи. Странное это чувство — когда боишься собственного дома.

Из глубокой задумчивости его вывел бой часов. По глубокому и низкому тону можно было догадаться, что били часы в гостиной, но вскоре отозвались и другие — их было несколько в доме. В этой мешанине звуков, раздающихся со всех сторон одновременно, он не смог сосчитать удары, и ему пришлось вытащить из жилетного кармана старую, видавшую виды «Омегу». Взглянул на циферблат и с удивлением обнаружил, что уже двенадцать. Он отвернулся от окна и посмотрел на стенные часы, висящие над буфетом. Эти показывали без четверти два. Посмотрел еще раз на часы, что держал на ладони, и лишь теперь заметил, что нет стекла на циферблате и секундной стрелки. «Ах, черт! — изумился он. — Как это случилось?» Наморщив лоб, он старался припомнить, где мог их повредить. В конце концов решил, что это произошло во время падения в воронку, но полной уверенности не было. Может, и в тот момент, когда он сдавил их в ладони. Хотя вряд ли — ни на ладони, ни на пальцах нет ни малейших следов царапин. Раздосадованный неожиданным открытием, он бросил часы на стол и взял сигарету. Ему было жаль «Омеги», он ими дорожил. Чиркнув спичкой, он вдруг вспомнил все, что видел перед полуднем и пережил, блуждая среди дымящихся развалин. Да разве можно сравнить сломанные часы с потерями других людей? От этой мысли сразу стало легче. «В конце концов, не произошло ничего страшного. А часы можно починить». Взял их со стола, внимательно осмотрел, а потом осторожно завернул в бумажную салфетку и спрятал в карман. «Сегодня же отнесу их часовщику, — решил он, уже совершенно успокоившись. — Нечего этим забивать себе голову».

Допив пиво, он прошел в ванную и принял холодный душ. Влез в махровый халат, вернулся в столовую и удобно устроился в шезлонге. Прикрыл глаза, дышал медленно и глубоко, чувствуя, как с каждым вздохом все больше погружается в сон, окутывающий все его тело. Прошлую ночь спать довелось совсем мало. Давала себя знать усталость после поездки и обратной дороги — от вокзала к дому, — да три бутылки пива, которые он опорожнил одну за другой, одурманили его окончательно. «Это ничего, — подумал он в сонной истоме. — Сейчас это пройдет… Отдохну минутку… Война не будет длиться вечно… О боже! Как хорошо снова оказаться в своем доме!.. Гертруда, наверное, беспокоится обо мне… Она ведь не знает, что я уже вернулся. Завтра отошлю ее с детьми в деревню… Все утрясется… Война не будет длиться вечно… Пусть умирают дураки… У меня есть деньги… Есть средства, чтобы спасти все в этом доме, и не только это. Лишь бы уцелеть до конца. Иоахим прав… Только это по-настоящему и важно: дожить невредимым до конца войны…»

III

Гертруда вернулась домой в четыре, он еще спал. Она не стала его будить. Лишь осторожно заглянула через приоткрытые двери в столовую и, увидев его крепко спящим, пошла сразу на кухню. Начала готовить обед. Вынула из кладовки картошку, быстро почистила и поставила на плиту. Ей оставалось сделать немного. Суп и мясо уже готовы. Нужно только разогреть их. Когда она мыла руки под краном, ей пришло в голову, что хорошо бы принять холодный душ. Она поспешила в ванную. Сбросила влажное от пота белье. Пустила воду. Холодные струи брызнули так внезапно, что на миг перехватило дыхание. Но совсем ненадолго, и ей сразу же стало гораздо лучше. Она вышла из ванны с приятным ощущением бодрости и свежести; не вытираясь, набросила на себя купальный халат и вернулась на кухню.

Картошка на плите бурлила. Гертруда привернула газ. Взгляд ее упал на пачку сигарет, оставленную на столе Вильямом. Взяла одну, закурила. «Хорошенькое дело, — подумала она с холодной ненавистью. — Спит как ни в чем не бывало. И ничего не подозревает. Ни о чем не догадывается. Интересно, как он это примет. Он всегда так уверен в себе. Ему никогда даже не приходило в голову, что с ним может случиться что-то плохое».

Все это так странно и неожиданно — все, что произошло за два последних ночных часа, а потом еще днем, утром и пополудни. Ей все еще не удалось опомниться после этих событий, сменявших друг друга с такой необычайной внезапностью, чуждой ей и враждебной, с какой до сих пор Гертруде не приходилось сталкиваться; этот напор событий высвободил в ней мысли и чувства, о существовании которых в себе она даже не подозревала. Но это было к лучшему, и она давно уже не чувствовала себя так прекрасно, как в эту минуту. До нее вдруг дошло, что ее совсем не трогает судьба Вильяма, как будто это совершенно посторонний человек, с которым она когда-то жила под одной крышей, делила ложе, но потом ушла от него бесповоротно, или, может, он навсегда ушел от нее. Так она думала, а впрочем, даже неважно, кто от кого уходил. Она думала так, как будто уже все произошло, но отчаяния не было, было только облегчение. За какие-то два часа что-то в ней изменилось, что-то для нее неуловимое, и теперь она холодно обдумывала свою новую ситуацию, от которой, может быть, зависит вся ее будущая жизнь.

Она не любила его, не испытывала к нему никаких чувств, кроме пренебрежения. И не могла им восхищаться, потому что была умнее. Будучи старше на двадцать пять лет, он не мог привлечь ее ни красотой, ни силой. Она согласилась жить с хромоногим, старым, но довольно зажиточным коммерсантом от усталости и покорности, хотя решиться на этот шаг было нелегко. Ей всегда казалось, что у нее есть право распоряжаться собою. Но нажим семьи стал настолько невыносимым и обременительным, что она наконец сдалась и стала жить в этом большом доме с мужчиной, который давно уже, не один месяц, ревностно старался завоевать ее симпатию, не щадил ни времени, ни сил, чтобы доказать ей свою любовь, ходил за нею как тень, в любую минуту по одному мановению ее руки готовый на все, смиренный, послушный, заискивающий, то несчастный, то полный надежд, однако с твердой настойчивостью стремящийся к намеченной цели.

Некоторое время это ее даже забавляло. Она чувствовала свое превосходство и могла с ним делать все, что ей только вздумается. И при каждом удобном случае давала понять, что она думает о нем на самом деле. Он покорно сносил все унижения и обидные колкости, на которые она не скупилась. В то время ей казалось, что так удастся избавиться от него.

Она ошибалась. Месяца через два стало ясно, что ее усилия ничего не дают и больше невозможно сопротивляться его неспешной терпеливости. Все возможные способы были уже исчерпаны, и в один прекрасный день, к ее ужасу, обнаружилось, что у нее уже нет больше сил вести дальнейшую борьбу: он постоянно завоевывал себе новых союзников, в то время как она, совсем затравленная своими близкими, оказалась в одиночестве, и помощи ей ждать было неоткуда. В конце концов она сдалась. «Мы никогда тебе этого не простим, — говорила ей мать в приливе жестокой откровенности. — Никогда. Если брак не состоится, то исключительно по твоей вине…»

Она стала женой Вильяма Хольта. Очень скоро поняла, что зря она поддалась семейному нажиму, но, что должно было случиться, уже случилось, и обратного пути для нее нет. За четыре года она родила ему двоих детей и попала в такую от него зависимость, какую не могла себе прежде и представить. Роли переменились. Теперь преимущество было у него, и не было случая, чтобы он это не подчеркнул. Правда, бывали такие дни, когда она испытывала нечто похожее на радость жизни. Но чаще, измученная скукой и серостью будней, она тосковала по иной, более интересной, лучшей жизни, соответствующей ее собственным представлениям о счастье; тосковала она и по любви, отсутствие которой ощущала все болезненней. Вильям был для нее всего-навсего ловким и хитрым мещанином, да к тому же еще весьма ограниченным, и ей не удавалось найти с ним общий язык. Всякий раз, когда он приближался к ней, она тотчас вспоминала о его увечье, его пятидесяти годах, а также о невыносимой зависимости, в которую она к нему попала и которой не могла ему простить. И вот вдруг, после пяти лет совместной жизни, когда она успела кое-как привыкнуть к нему и преодолеть в себе вспышки отвращения, неожиданно произошло событие, которое могло бы целиком изменить всю ее будущую жизнь.

Но она не была еще в этом полностью уверена. Не была уверена, что все сложится так, как ей это представлялось, хотя многое говорило за то, что на сей раз судьба действительно благоприятствует ей. «Это очень странно, — говорила она себе, — но он мне совершенно безразличен. Если бы он умер, я бы чувствовала то же самое, что и сейчас». И когда она так подумала, в кухню вошел Вильям. Неожиданно и настолько бесшумно, что она не сразу заметила его присутствие. Она все еще стояла у плиты, спиной к двери, и, лишь когда он дотронулся до ее плеча, оглянулась, тихо вскрикнув, но тут же овладела собой, увидев его улыбающееся, игривое лицо.

— Очень испугалась? — спросил он весело.

Она утвердительно кивнула.

— Да. Ты вошел так тихо…

— Извини. Я совсем не хотел этого. Не собирался тебя пугать.

Гертруда не отвечала. Взяв тряпку, она сняла горшок с картошкой и поставила на керамическую подставку.

Вильям, удивленный, спросил:

— Не хочешь поздороваться со мною?

— Почему нет? Могу поздороваться…

— Ты говоришь так, как будто делаешь мне одолжение.

— Сам виноват, — ответила Гертруда. — Это ведь ты вошел в кухню и даже не поздоровался…

— Потому что ты испугалась. Поэтому.

— Нет. Я совсем тебя не боюсь…

— Ну хорошо, хорошо…