— Ого! И девчонка здесь! Славно, что вы собрались в одном месте. Меньше времени на поиски. А теперь отойдите от двери, и мне не придется делать вам больно.
Эрида
Четыре с половиной года назад.
— Ощущение, благодаря которому ты уверен, что создан для чего-то грандиозного, как оно называется? Вера в себя, самоуверенность, амбиции? Все это — не те слова. Они не отражают в полной мере пустоту, на которой зиждется это чувство. Каждый вздох, каждое движение — все уже отравлено пустотой, которая знает, что вся амбиция бесплодна. Подсознание знает, что там, за поворотом жизненного пути, тебя не ждет ничего, кроме забвения пустоты. А сознание хочет верить и надеяться, что за углом ждут папарацци, которые тут же защелкают фотоаппаратами и начнут тянуться к лицу микрофонами, жадные до твоих гениальных цитат, как зомби до мозгов. Но сознание — лишь маленькая, утлая лодчонка в туманном океане. Если закрыть глаза, сидя в лодке, можно представить, что рядом — зеленый, поросший травой берег. Но берега нет. Хотя люди любят его воображать. Они боятся признать, что нет никаких папарацци за углом, боятся признать перед самими собой, что у их океана нет берегов. Вокруг — зияющая, восхитительная в грандиозности своих масштабов безысходность.
Шаг вперед.
— Отличное определение для антонима того чувства, о котором я заговорил в начале. Но для самого чувства определения нет. Почему? Потому что оно бессмысленно. А значит, нет смысла и пытаться определять его. Люди… люди наивные. Скорее всего, они и живы как вид только благодаря этой наивности.
Перевести дыхание. Длинноватая вышла речь.
— А если… не все люди страдают этой ложной верой? Простой человек, что торопится утром на завод, и его собрат по пролетарскому классу, который в это время только возвращается со смены — уставший, но знающий, что его труд честен и поможет прокормить детей — они тоже когда-то верили в свою исключительность? Или с самого начала говорили себе, что вся болтовня, вроде моей — следствие безделья? Так они говорят. Безделье. Куда им понять… Но я могу их понять, а они меня — нет, так кто ж в итоге прав?
Еще шаг.
— Гордыня, а не безделье. Вот то чувство, что движет пустой амбицией. Вот что толкнуло Дьявола на бунт против Господа. Без гордыни змей не свершил бы его маленькую шалость по отношению к Еве. Не будь изгнания из Эдема, не было бы человечества в том виде, каково оно есть. Даже по Библии человеческая раса обязана своим существованием дьяволовой гордыне!
Еще шаг.
— Да будет свет, сказал Господь и поджег фитиль Большого Взрыва. Свет вторичен, тьма первична. Бог изначально существовал во тьме, он сам был этой тьмой. Свет — фантазия и творческий эксцесс темного Бога!
Еще шаг.
— А человек… побочный продукт этого эксцесса. Рудимент Вселенной. Мы не должны существовать.
Щелчок, диктофон выключен.
Вверху — утрене-весеннее небо. Впереди и внизу стелется волнами туман. Не страшнее, чем прыгать с вышки в бассейн.
Его тело, в отличие от лодки из рассуждений, не поплывет по волнам тумана. Оно полетит вниз, нарушая безмятежный сон водяного пара. Потом тело распластает по асфальту свои конечности и органы, и никто не найдет его, покуда туман не рассеется.
Он так и не смог спрыгнуть.
Мысли, записанные на пленку, он перепечатал в электронное письмо, и отправил своему другу по переписке. Тот должен был оценить такие размышления, несмотря на молодой возраст, поначалу не внушавший доверия.
«Я думал, это мои последние мысли. Не показывай остальным», — добавил он в постскриптум.
Остальные — это турок, итальянец и швед. Друг, которому было адресовано письмо, родился французом. А может, и нет. Он даже имен их не знал, только IP-адреса компьютеров, с которых они вступали в переписку, потому имел кое-какое представление о регионе. Интернет объединяет планету, слава интернету!
Они переписывались по-английски, с кучей ошибок со стороны турка, которому ничего не стоило написать «deer» вместо «dear» или «violin» вместо «violent», пока он не освоил онлайн-переводчик. Случайное знакомство, признанное потом ими всеми неслучайным. Все они были погружены в оккультные поиски, причем находились примерно на одном этапе.
«Сколь глубокое нигредо», — отвечал француз без восторга. — «Депрессия в каждой строке. Советую тебе сменить личную историю, чтобы развеяться. Если ты, конечно, давно это делал».
Его бытность действительно застоялась, как вода в болоте. Вот уже восемь лет он был Василем Ващенко, переводчиком на английский и французский. Еще Василь давал частные уроки, но то было редко, потому что родители учеников предпочитали репетиторов-женщин. Если он и работал над переводами, то для иностранных клиентов по интернету. Со временем он настолько оброс контактами, что уже не искал клиентов сам, а они искали его, это помогало ему отнюдь не бедствовать. Иногда он, получающий доход в валюте, чувствовал смутный стыд за своих соседей, жаловавшихся на безденежье. Он сам не нашел работу здесь, в Беларуси, зато отыскал ее за границей, не выходя из дома. Что мешало им сделать то же самое?
Отсутствие образования? Он и сам не был ни переводчиком, ни лингвистом по образованию. Английский Василь учил в школе, как и все. Французский учил, чтобы, как говорил он сам, «читать Папюса в оригинале». Немного скрупулезности, плюс словарь и учебник во время поездок в общественном транспорте вместо скучающего взгляда в окно или газету, переполненную купленной политикой.
Василь страдал от избыточного веса, или, точнее, не страдал, а наслаждался им. Проходя мимо зеркала, он хлопал себя по брюху, довольно крякал и размышлял над идеальностью формы шара. Зимой пальто превращало шар в цилиндр.
Итак, Василь вел сытую, ленивую, но одинокую жизнь. И, конечно же, никто, кроме четырех его собеседников из других уголков Европы, не подозревал, каким философским и религиозным изысканиям предается этот человек по вечерам.
До того, как Василь стал Василем, его звали… а, неважно. Эта личная история уже стерта. Никто не помнит того человека, его имя и род деятельности. Тот, другой, вроде бы даже был женат, и в жизни своей жены оказался настолько мимолетным и незначительным явлением, что она и вовсе позабыла бы его, если бы не штамп в паспорте, время от времени попадавшийся на глаза, да большой белый холодильник фирмы Ariston, который муж ей купил.
За всю жизнь он менял свою историю уже четырежды. Новые имена не причиняли ему неудобств. Он не ассоциировал себя ни с одним из них, но и с именем, данным ему при рождении, тоже. Это были лишь наборы звуков, идентифицировавшие его для мира в данный момент, и все. Суматоха прочих людей вокруг благозвучности и значений имен его только смешила.
Хоть что-то еще может заставлять его улыбаться, пусть и ехидно.