Русский ориентализм. Азия в российском сознании от эпохи Петра Великого до Белой эмиграции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Прошли несколько раундов консультаций, а вслед за ними и другие обстоятельства задержали решение этого вопроса. Только в 1854 г., то есть 12 лет спустя после возрождения Казанской академии, в ней появилось Миссионерское отделение. В новой структуре было четыре отделения: противоисламское, противобуддистское, противостарообрядческое и чувашско-черемисское (для обращения анимистов этих народов). Если первоначально Миссионерское отделение учреждалось с целью противостоять распространению ислама, то затем очень скоро большая часть ресурсов была направлена на подготовку кампаний против старообрядцев.

Нет человека теснее связанного с миссионерской деятельностью в Казани XIX в., чем Николай Иванович Ильминский, который (сначала семинарист, затем востоковед, ведущий специалист по казанским кряшенам) оставил неоднозначное наследие. На пике своей карьеры в 1870–1880-е гг. он был очень влиятелен, но влияние это было противоречивым. Он чувствовал мощную поддержку со стороны высших кругов самодержавия, включая влиятельного обер-прокурора Священного синода Константина Победоносцева, но одновременно его деятельность осуждали как вредную для русского национализма. Оценки ХХ в. были также противоречивыми. Многим западным ученым, хотя и не всем, Ильминский представляется притягательной, даже в чем-то святой фигурой. Игорь Смолич – ведущий немецкий специалист по Русской православной церкви, писал, что «Н. И. Ильминский (1821–1891) занимает почетное место в истории Русской Миссии», восхваляя его «энергию, глубокие знания и идеализм»559.

Советские оценки Ильминского еще более интересны. Не отрицая его достижений в области изучения ближневосточных языков и исламоведения, советские исследователи никак не могли принять консервативных политических взглядов Ильминского. Любой друг ненавистного Победоносцева мог быть только «заядлым реакционером», как охарактеризовал его один советский востоковед 1960-х гг.560 Однако, поддерживая права национальных меньшинств на свой язык, Ильминский оказал заметное влияние на ленинскую национальную политику561. Изабель Крайндлер, американский биограф, даже указывает, что православный миссионер мог бы занять скромное место в агиографии основателя коммунистической партии. Когда в 1887 г. Александра, старшего брата Владимира Ленина, приговорили к смертной казни за участие в заговоре с целью цареубийства, Ильминский предпринял попытку добиться помилования у императора через министра просвещения562.

В начале академической карьеры Ильминский не проявлял особенного интереса к теме Востока. Сын пензенского священника, он в 1841 г. закончил местную семинарию с высшими баллами. В пензенской семинарии предлагался курс татарского языка, но юный Ильминский выбрал более традиционный учебный план. Когда на следующий год Казанская духовная академия вновь открыла свои двери, Ильминский поступил на первый курс и специализировался по математике. По всем известным оценкам он был одаренным студентом. Русский биограф, знакомый с ним лично, описывал его так: «Маленький ростом, живой, как ртуть, красивенький студент, смуглый шатен с бойким и открытым взглядом, говорливый, остроумный, постоянно веселый, ко всем благожелательный… он сразу сделался любимым товарищем в своем круге и лучшим воспитанником в глазах профессоров и академического начальства»563.

Востоковедение случайно привлекло внимание Ильминского. На третьем курсе Академии он узнал, что знаменитый университетский тюрколог Мирза Казем-Бек будет преподавать в академии татарский и арабский языки. Уже овладев к этому моменту латынью, греческим, ивритом, французским и немецким, Ильминский был уверен в своих языковых способностях, и возможность поучиться у экзотического перса пробудила у него любопытство. С января 1845 г. он вместе с десятью другими студентами стал дважды в неделю посещать занятия Казем-Бека.

Эта встреча положила начало их плодотворному сотрудничеству. Как лучший ученик Казем-Бека в академии Ильминский был самым очевидным кандидатом на место преподавателя ближневосточных языков в Академии после получения аттестата в 1846 г. Несмотря на новые обязанности, подразумевавшие преподавание математики и иврита, помимо арабского и турецко-татарского, Ильминский с энтузиазмом подчинился приказу ректора продолжать занятия с университетским профессором в течение еще одного года. Казем-Бек сосредоточился на арабском, но Ильминский предпринял необычный шаг, поселившись в татарском квартале Казани, чтобы углубить свое знание этого языка.

Как раз через год после назначения Ильминского в Среднем Поволжье началась новая волна перехода в ислам национальных меньшинств, и его навыки быстро стали востребованы. В начале 1847 г. Ильминского попросили присоединиться к Казем-Беку в комиссии Академии по контролю над переводом православных текстов на татарский язык, осуществляемым по приказу царя. На следующий год архиепископ Григорий предложил Ильминскому посетить деревни кряшен для изучения на мечте их веры. Две масштабные поездки, совершенные в летние каникулы 1847 и 1848 гг., убедили Ильминского, что вера татар, обращенных в православие в лучшем случае очень непрочная564. Он докладывал, что многие уже тайно вернулись в исламскую веру своих предков, и лишь немногие остаются столь же благочестивыми христианами, как русские люди. Молодой профессор также обнаружил, что предыдущие миссионерские усилия по распространению православной веры среди кряшен оказались совершенно неэффективными. Большинство монахов, посланных бороться с вероотступничеством, не разбирались в исламе, и чаще всего даже не знали татарского языка. Поэтому они удовлетворялись крещением максимально возможного количества душ, не занимаясь теми, кто уже принял веру, не помогая им укрепиться в их новой вере.

Ильминский докладывал архиепископу, что единственным способом борьбы с исламом среди кряшен будет учреждение новой миссии, «совершенно проникнутой сознанием важности своего великого и святого дела»565. А для этого следует открыть в Казанской академии для миссионеров специальную четырехлетнюю программу обучения языкам и изучения обычаев и традиций татар. Такой учебный курс должен был также включать усиленное изучение догматов ислама для более успешной борьбы с ними. Ильминский был убежден, что мулл, взявшихся совращать души кряшен, можно победить, только используя их же слова. Провозгласив девиз «познай врага твоего», он кратко описал этот подход в своей речи в Академии несколько лет спустя: «Чтобы наши доказательства и выводы были доступны и обязательны для татар, мы не можем пользоваться нашими христианскими началами, историческими данными, напротив должно поставить себя на мусульманскую точку и принять за данное их религиозные воззрения и рассказы, которые для мусульман имеют силу и достоверность»566. При мощной поддержке со стороны Григория предложение Ильминского легло в основу программы основания Миссионерского отделения в 1854 г.

С учетом экспертизы Ильминского он был самым лучшим кандидатом на место главы противоисламского отдела. Однако, как это было принято в Казанском университете, сначала его послали на Ближний Восток для более глубокого погружения в вопросы веры, культуры и языка духовных противников. Также в полном соответствии с университетской традицией архиепископ Григорий написал невероятно подробные инструкция для этой его поездки567. За два с половиной года, проведенных в Османской империи, в том числе на территории Сирии, Палестины, Египта и Малой Азии, Ильминский должен был усовершенствовать арабский, турецкий и иврит, а также познакомиться с персидским языком. Он также должен был изучать историю и исламское богословие, читая классические тексты и посещая древние храмы и места археологических раскопок. К тому же были поставлены и несколько практических целей. Григорий поручил детально изучить деятельность католических и протестантских миссий на Ближнем Востоке, а великий герцог Константин Николаевич, тюрколог-любитель, попросил Ильминского присылать ему лично регулярные отчеты – осторожное академическое духовенство пришло в замешательство от этой просьбы.

Ближневосточное путешествие Ильминского началось в ноябре 1851 г. с четырехмесячного пребывания в Каире. Главный центр исламского образования, древний город и как дополнительное преимущество – лишь номинальное подчинение Османской Порте. Это имело большое значение для русского путешественника в эпоху нарастания напряженности в отношениях между Романовыми и Османами накануне Крымской войны. Ильминский приступил к выполнению поставленных задач. Поселившись у ученого Шейха Али Эль-Баррани, он проводил целые дни за чтением литературных произведений и грамматик, а вечерами хозяин лично занимался с ним арабским языком, а также исламским богословием и правом.

Ильминский показал себя не только прилежным учеником, но и вдумчивым туристом. Он совершал длительные прогулки по Каиру, посетил много мечетей, памятников, базаров, школ и даже позволил себе круиз по Нилу к развалинам города Вади-Хальфа в Верхней Нубии. В феврале 1853 г. Николай Иванович покинул столицу Египта и неспешно проехал через Синайскую пустыню и Левант, остановившись в Иерусалиме как раз во время православной Пасхи. Конечно, целью путешествия являлась столица Османской империи, великий Константинополь, где Ильминский должен был провести еще восемь месяцев в прилежном учении. Однако уже в Бейруте он получил сообщение, что российские переговоры с правительством султана по разрешению конфликта провалились. И по предложению царского посла Ильминский провел несколько месяцев в посещении православных монастырей и горах Ливана в надежде, что отношения между странами войдут в более спокойное русло. К его большому огорчению, эти ожидания не оправдались: в октябре Турция объявила войну России, что вынудило его спешно возвращаться домой. Однако, несмотря на преждевременное завершение, поездка получилась очень полезной. Советский востоковед Крачковский писал: «Когда он вернулся в Казань в феврале 1854 г., в России не было другого арабиста, который обладал бы такой подготовкой к данной области и в такой мере был знаком с живым арабским востоком»568.

В конце первого года пребывания в Египте Ильминский представил в Казанскую духовную академию бумаги, где подвел итоги его исламского обучения. Эти документы без чрезмерной симпатии представляют относительно непредвзятый рассказ о Пророке и основных догматах его веры569. Так, даже указав на некоторые исторические неточности в Коране, Ильминский охарактеризовал его как текст большого литературного достоинства, содержащий много основополагающих мыслей. Как и в более ранних текстах Ильминского, мы не видим здесь ни страха перед иноверцами, ни отвращения к ним.

Финальный отчет Ильминского по итогам образовательной поездки рисует такую же объективную картину Ближнего Востока570. В духе многих европейцев той эпохи он постоянно отмечает фанатизм ислама и постоянные призывы к джихаду. В то же самое время как ученый он был впечатлен стремлением верующих к учебе. Ильминский делает специальное отступление, чтобы опровергнуть мнение об антиинтеллектуальности ислама. Если у исламского образования и есть недостатки, то только в том, что оно еще не достигло современного западного уровня: «Науки мусульман доселе остаются с тою схоластическою угловатостью и хитросплетенностью, от которой Европа так давно освободилась»571. Но есть повод для надежды. Общение с космополитичными каирцами убедило Ильминского, что открытость Западу умерит строгость ислама. «И так фанатизм и религиозная гордость мусульман мало-помалу исчезают при ближайшем знакомстве с европейцами»572.

Нотки неприязни, присутствующие в финальном отчете Ильминского, направлены прежде всего в сторону западного христианства. Как ему показалось, католические и протестантские миссионеры, стекающиеся толпами на Ближний Восток по мере упадка Османской империи, стали главной угрозой для хрупких православных общин. По словам Ильминского, христиане в Палестине, Ливане и Сирии не слишком сильно страдали последние несколько веков при относительно толерантной турецкой администрации. Однако в последнее время вмешивающиеся в чужие дела европейцы оказались чрезвычайно успешны в своих попытках обращения православных в свою версию христианской веры. Ильминский считает, что католики и протестанты склонны к прозелитизму именно среди православных на Ближнем Востоке, потому что мусульмане показали высокий уровень устойчивости к деятельности миссионеров. Не без нотки злорадства он отметил, что «успехи протестантства весьма невелики относительно денег и средств, употребляемых его миссиями»573. Как уже понял Ильминский во время своих предыдущих наездок к татарам-мусульманам в Казани, мусульмане, находящиеся под властью Османов, сохраняют непоколебимую преданность своей вере. Никакие духовные или материальные усилия не могут ослабить ту железную хватку, с которой ислам держит своих приверженцев.

Это представление имело далеко идущие последствия в размышлениях Ильминского о путях распространения христианства. Традиционный подход Православной церкви, основывавшийся на спорах с татарскими муллами и другими образованными представителями элиты, поразил его своей полной неэффективностью. Неважно, насколько убедительными и корректными были христиане, но их логика была неспособна пробиться сквозь фанатичный энтузиазм учения Мухаммеда. Ильминский отмечает: «С такими людьми очевидно бесполезна полемика»574. Еще важнее было то, что сама идея обращения мусульман стала казаться Ильминскому в высшей степени эфемерной575. Его собственная неспособность добиться прогресса среди татар-мусульман убедила его в том, что их мозг находится в плену у некой оккультной силы, которая делает их невосприимчивыми к сомнению576. И только среди кряшен и языческих национальных меньшинств у Церкви есть надежды на успех. Поэтому, по мнению Ильминского, ислам, это не тот враг, которого следует атаковать в лоб, а главный конкурент в отчаянном сражении за души инородцев-немусульман империи.

О новых убеждениях Ильминского было уже хорошо известно, когда он встал во главе противоисламского отдела в 1854 г. При помощи преподавателя татарского языка он первое время сосредоточился на языковой подготовке. Он прикладывал также немалые усилия для знакомства своих студентов с исламом посредством чтения учебных текстов и живых историй из его собственных путешествий. Через два года он смог более систематично заниматься религией, отдав преподавание языка на откуп Гордию Саблукову, опытному учителю татарского. Формально его должность отныне называлась «профессор по противоисламской полемике», но этой теме Ильминский не уделял никакого внимания, давно сочтя ее бесперспективной. И когда при вступлении в новую должность ректор попросил его прочитать лекцию о том, как лучше всего привлечь мусульман в христианство, Ильминский упорно продолжал излагать свои доводы: «Пристрастие мусульман к своему пророку доходит до благоговейного восторга… Присоедините к этому совершенное невежество татар в науках физических и исторических, отсутствие попыток переверять собственное учение посторонними свидетельствами, наконец, одностороннюю привязанность ученых татар к схоластическим тонкостям и пренебрежение историческими исследованиями: тогда откроется, что самые очевидные возражения против Магомета не найдут поддержки в уме татар»577.

Хотя Ильминский считался хорошим преподавателем, у него никогда не было избытка желающих поступать на отделение. На противоисламское направление в сентябре 1854 г. поступили только 12 студентов, тогда как на противостарообрядческое подали заявления 29 абитуриентов. (Еще трое захотели поступить на противобуддийское, 12 – на чувашско-черемисское578.) Как и в случае с Казанским университетом, многих отпугивала сложность изучения неевропейских языков, а также отсутствие уверенности в будущем трудоустройстве. В 1867 г., за три года до закрытия Миссионерского отделения, только десятерым из 36 выпускников противоисламского направления удалось найти работу, где были востребованы полученные ими знания и умения579. Во всяком случае православные семинаристы редко отличались миссионерским рвением. Когда в 1865 г. архиепископ Казанский Афанасий (Соколов) призвал студентов Академии на борьбу с новой волной вероотступничества в регионе, вызвались лишь пятеро добровольцев. Но и те согласились только на условиях регулярной выплаты им жалованья и отсутствия необходимости принимать монашеский сан580.

Самым серьезным препятствием для развития противоисламского направления стало явное отсутствие энтузиазма со стороны начальников Ильминского. Ректор Академии архимандрит Агафангел (Соловьев) больше интересовался борьбой со старообрядцами. Он не только лично преподавал на этом направлении, но также и перераспределял в его пользу средства, выделенные другим направлениям Миссионерского отделения, и даже переманивал туда лучших студентов581. Агафангела усматривал нечто сомнительное в большом внимании теме неверных в христианском высшем учебном заведении, он начал подозревать Ильминского в пропаганде ислама582.

Но если Агафангел хотя бы поддерживал миссионерское движение в принципе, то его преемник архимандрит Иоанн (Соколов), занявший пост ректора в 1857 г., в целом выступал против подобных предприятий. Назвав направления Миссионерского отделения «курятниками», он заявил, что изучение татарского языка – это не что иное, как «глупость», отвлекающая студентов Академии от более важных предметов583. Летом 1858 г. новый ректор предложил масштабную реформу. Решительно настроенный сделать общих специалистов из всех студентов Академии, он объединил противостарообрядческое и противоисламское направления и перевел Ильминского на математический факультет.

Несмотря на то что Синод в итоге отменил такое решение о понижении статуса самого способного миссионерского преподавателя, было уже поздно. Устав от интриг внутри Академии, Ильминский принял предложение войти в состав Оренбургской пограничной комиссии на южной степной границе империи. Эта комиссия, возглавляемая Василием Григорьевым, талантливым ученым, специалистом по истории Средней Азии, отвечала за управление Казахским ханством – тюркоязычной группой кочевых племен, поглощенных Российской империей. Этот шаг имел серьезные последствия как для будущей карьеры Ильминского, так и для судьбы востоковедения в Казанской духовной академии.

На протяжении трех лет службы в Оренбурге в должности чиновника по особым поручениям Николай Ильминский постепенно превращался из ученого-теоретика в активного деятеля-практика. Больше всего внимания он уделял ассимиляции казахов через обращение в православие. Как и в Среднем Поволжье, Ильминский обнаружил, что главными конкурентами в сражении за души казахов являются татары-мусульмане, которые уже некоторое время вели активную прозелитическую деятельность к югу от Оренбурга. Стратегия Григорьева состояла в том, чтобы победить эту «татаризацию Степи» и дать казахам христианское образование на их собственном языке с использованием кириллического алфавита. Последний должен был вытеснить арабский алфавит, владение которым значительно облегчало доступ к учению Мухаммеда. Проведя значительное время среди казахов, кочевавших вместе со своими стадами к новым пастбищам, Ильминский постепенно убедился в том, что метод посылать молодых инородцев в православные школы, где они будут учить слово божье на своем родном языке, является лучшей и с точки зрения борьбы с вероотступничеством среди кряшен.

Научная деятельность Ильминского в Оренбурге, результатом которой, в частности, стал первый казахско-русский словарь, не осталась незамеченной. Когда в 1861 г. Казанскому университету удалось восстановить кафедру турецкой словесности, он пригласил Ильминского занять эту должность, которую ученый занимал до 1872 г. Преподавательская нагрузка была небольшой, поскольку ему редко удавалось привлечь много студентов, а временами ни один из них не осмеливался браться за столь сложный предмет, но параллельно ученый без устали, хотя и безуспешно, боролся за восстановление преподавания востоковедения в полном объеме. После двух лет его работы в университете уже Академия позвала его на место полного профессора взамен ушедшего на пенсию Саблукова. Избегая ввязываться заново в противомусульманскую полемику, Ильминский согласился вернуться при условии, что будет работать на полставки на младшей должности и заниматься только преподаванием языка. По договоренности с ректором вторую часть зарплаты Ильминского отдали недавнему выпускнику Евфимию Малову, взятому преподавателем искусства полемики.

Несмотря на занятость одновременно в университете и Академии, карьера Ильминского повернула в более практическое русло. В 1864 г. Василий Тимофеев, убежденный кряшен, помогавший ему переводить христианские тексты на татарский язык, привез нескольких мальчиков из своей деревни и начал обучать их на дому. Ильминский увидел в этом знак настоящей жизни и приложил много усилий, чтобы способствовать успеху предприятия Тимофеева. Из этого скромного начинания выросла целая сеть сельских начальных школ для кряшен и других национальных меньшинств, к концу века насчитывавшая более 300 заведений584. Финансируемые в основном за счет благотворителей эти школы в целом следовали методике, разработанной Ильминским за три года работы в Оренбурге.

По методике, широко известной как система Ильминского (хотя сам Николай Иванович скромно называл ее «система святителя Гурия» по имени первого архиепископа Казанского), школы обучали нерусских детей основам христианского учения на их родном разговорном языке. У системы Ильминского нашлись свои противники. Во-первых, некоторые чиновники от образования, которые возмущались вторжением на их, педагогическую, территорию. Во-вторых, русские националисты, стремившиеся навязать русский язык всем национальным меньшинствам. В то же время у нее были и влиятельные сторонники в высших консервативных кругах, включая двух обер-прокуроров Священного синода – графа Дмитрия Толстого и Константина Победоносцева. Эта поддержка была тем более примечательна, что происходила в атмосфере усиливавшейся русификации. Когда в 1864 г. по итогам второго большого Польского восстания Министерство просвещения объявило, что все обучение по всей империи должно происходить только на русском языке, для школ Ильминского было сделано исключение585. Последние три десятилетия своей жизни Ильминский посвятил школьному обучению представителей национальных меньшинств основам христианской веры по своей методике. Его научный вклад в сферу востоковедения привел к избранию в Императорскую академию наук в 1884 г., однако ученый отказался от этой почетной должности, чтобы не покидать Казань.

Практическая деятельность Ильминского сопровождалась углублением его враждебности исламу. К старости (умер Ильминский в 1891 г.) Николай Иванович все меньше и меньше восхищался той верой, изучению которой он посвятил столько интеллектуальной энергии в молодости. В 1871 г. его бывший коллега заметил, что в последнее время тот высказывает слишком сильную антипатию ко всему мусульманскому и с отвращением слушает все, что касается мусульман586. То ли от раздражения на мощь исламской веры, то ли от старческой сварливости, то ли от сочетания обоих факторов, но к 1880-м гг. взгляды Ильминского радикализировались до открытого антагонизма исламу587. Он часто обращался к властям с требованием занять бескомпромиссную позицию в отношении этой религии, полагая, что «всякое поощрение мусульманству обратится в ущербе православию»588. В противовес энтузиазму молодости, с которым он встречал нарастающую силу модерного общества, теперь Ильминский полагал, что неизбежным результатом образования в европейском стиле станет панисламизм. Он считал, что страшная буря надвигается теперь со стороны уже не монголов, а мусульман, не от варварских азиатских племен, а от цивилизованных варваров, закончивших университеты, гимназии и военные школы589. В последнее десятилетие своей жизни в многочисленных письмах Победоносцеву он изображает татар-мусульман коварными, пронырливыми, хищными врагами христианства, пугающе копируя самые одиозные клише антисемитской пропаганды того времени.

Изучение ислама в духовной академии после отъезда Ильминского в 1858 г. пришло в такой упадок, от которого она в полной мере так и не оправилась. По словам историка Академии, 1856–1858 гг., когда Ильминский и Саблуков работали вместе, следует считать лучшим периодом деятельности противоисламского направления590. После ухода Ильминского Саблуков и его преемники обратились к более традиционным методам непосредственного полемизирования с исламом, которые никогда не приносили значимых результатов. Тем не менее Академия могла похвастаться наличием в своих рядах нескольких талантливых специалистов по исламу, прежде всего Саблукова и его ученика Евфимия Малова, преподававшего с 1862 по 1870 г. Саблуков запомнился первой публикацией Корана на русском языке, переведенного непосредственного с арабского, а Малов написал несколько новаторских работ о доисламских корнях Корана.

Как уже упоминалось в предыдущей главе, востоковедение в российских университетах сосредоточивалось в основным на великих культурах Азии в ущерб азиатским национальным меньшинствам, жившим непосредственно на территории России. Этот перекос был менее заметен в деятельности Казанской духовной академии, где миссионерство среди инородцев неизбежно притягивало к ним внимание ученых. Но хотя Академия и уделяла много времени языкам коренных народов – татарскому, калмыцкому и бурятскому, основные религии Азии по-прежнему привлекали значительно больше внимание, чем анимистские верования многочисленных бесписьменных восточных «малых народов» России. Так, чувашско-черемисское направление Миссионерского отделения было закрыто за ненадобностью уже через два года после его образования в 1854 г., а профессорские кафедры противоисламской и противобуддистской полемики оставались вакантными.

С учетом конечной цели их деятельности – борьба против ислама и обращение его последователей в христианство – понятно, что люди, занимавшие противоисламскую кафедру редко относились к предмету своих занятий с добросовестной объективностью. За примечательным исключением Николая Ильминского в ранние годы, их взгляды были враждебными либо охранительными или сочетали то и другое. Преподаватели Академии часто характеризовали ислам как фаталистичную, морально ущербную и, разумеется, фанатичную религию, а его основателя как деспотичного, но слабого эпилептика. По словам Михаила Машанова, преподававшего в Академии с 1878 по 1911 г., ислам – это не более чем «бессвязный сборник разных иудейских и христианских учений… с арабским язычеством»591.

После нескольких десятилетий весьма скромной поддержки со стороны церковного руководства под эгидой Победоносцева востоковедение в Казанской академии переживало период возрождения. Обер-прокурор Священного синода с 1880 по 1905 г., покровитель Николая Ильминского, Победоносцев активно поддерживал распространение слова божьего среди национальных меньшинств империи. В 1884 г. он облагодетельствовал Миссионерское отделение, вдвое увеличив количество ставок в противоисламском и противобуддистском направлениях – до четырех мест592. Однако в сравнении с получавшими полноценную поддержку светскими заведениями, такими как Санкт-Петербургский университет, Академия оставалась второразрядной научной школой по изучению Востока вплоть до 1919 г., когда большевистское правительство ее закрыло.

Одним из основателей российского китаеведения считается выпускник семинарии, а не Академии, отец Иакинф, урожденный Никита Бичурин, еще один продукт системы церковных учебных заведений Казани. Друг Александра Пушкина, служащий Министерства иностранных дел и завсегдатай интеллектуальных и литературных кружков Санкт-Петербурга начала XIX в., необычный монах оставил заметный след и вне Академии и даже вдохновил авторов нескольких повестей и одной пьесы593. В то же время отец Иакинф являлся источником постоянной головной боли начальства, а история его жизни служит хорошим примером напряженных взаимоотношений между востоковедением и Церковью в Российской империи.

[559] Smolitsch I. Geschichte der russischen Kirche. vol. 2. // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte // ed. G. L. Freeze. Band 45. Leiden. the Netherlands: E. J. Brill. 1991. P. 287. Схожие суждения см.: Glazik J. Die Islammission der russisch-orthodoxen Kirche. P. 133; Lemercier-Quelquejay Ch. Les missions orthodoxes. P. 403–403; также см.: Kreindler I. T. Educational Policies towards the Eastern Nationalities in Tsarist Russia. Самый недавний пример см.: Dowler W. Classroom and Empire: The Politics of Schooling Russia’s Eastern Nationalities. 1860–1917. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2001. Взгляд Роберта Джераси менее позитивен, см.: Geraci R. P. Window on the East.

[560] Лунин Б. В. Средняя Азия в дореволюционном и советском востоковедении. Ташкент: Наука, 1965. С. 57. Глава об изучении ислама в капиталистический период (1860-е – 1890-е гг.) в вышедшей в сталинскую эпоху книге по истории русского исламоведения игнорирует Ильминского полностью, см.: Смирнов Н. А. Очерки истории изучения ислама в СССР. С. 58–83.

[561] Kreindler I. A Neglected Source of Lenin’s Nationality Policy // Slavic Review. 1977. № 36. P. 86–100.

[562] Kreindler I. T. Educational Policies towards the Eastern Nationalities in Tsarist Russia. P. 114.

[563] Знаменский П. На память о Николае Ивановиче Ильминском. С. 7.

[564] Ильминский Н. Извлечение из проекта 1849 о татарской миссии. С. 323–337.

[565] Там же. С. 337.

[566] Ильминский Н. И. Опровержение исламизма как необходимое условие к твердому принятию татарами христианской веры // Знаменский П. На память о Николае Ивановиче Ильминском. С. 388.

[567] Знаменский П. На память о Николае Ивановиче Ильминском. С. 82–84.

[568] Крачковский И. Ю. Очерки по истории русской арабистики. С. 180.

[569] Ильминский Н. И. Отчет бакалавра Казанской Духовной Академии Н. И. Ильминскаго за первый год пребывания его на Востоке // Знаменский П. На память о Николае Ивановиче Ильминском. С. 338–356.

[570] Ильминский Н. И. Общий отчет бакалавра Н. И. Ильминскаго об его занятиях во все время пребывания на Востоке // Знаменский П. На память о Николае Ивановиче Ильминском. С. 357–386.

[571] Там же. С. 361.

[572] Там же. С. 367.

[573] Там же. С. 379.

[574] Знаменский П. На память о Николае Ивановиче Ильминском. С. 107.

[575] Glazik J. Die Islammission der russisch-orthodoxen Kirche. С. 134.

[576] Знаменский П. На память о Николае Ивановиче Ильминском. С. 262.

[577] Ильминский Н. И. Опровержение исламизма как необходимое условие к твердому принятию татарами христианской веры. С. 401.

[578] Знаменский П. История Казанской духовной академии за первый (дореформеннный) период ее существования (1842–1870 годы). С. 375–376.

[579] Geraci R. P. Window on the East. P. 55.

[580] Glazik J. Die Islammission der russisch-orthodoxen Kirche. P. 140.

[581] Знаменский П. На память о Николае Ивановиче Ильминском. С. 95– 102.

[582] Dowler W. Classroom and Empire. P. 57.

[583] Знаменский П. На память о Николае Ивановиче Ильминском. С. 107– 111.

[584] Smirnoff E. A Short Account of the Historical Development and Present Position of Russian Orthodox Missions. P. 52.

[585] Geraci R. P. Window on the East. P. 77.

[586] Ibid. P. 109.

[587] Кажется, это чувство было взаимным. По словам одного либерального автора, при упоминании имени Ильминского даже частично образованный русский мусульманин либо бледнеет, либо меняется в лице так, словно увидал дьявола, см.: Kreindler I. T. Educational Policies towards the Eastern Nationalities in Tsarist Russia. P. 113.

[588] Н. И. Ильминский – К. П. Победоносцеву. 2 февр. 1887 г. // Письма Николая Ивановича Ильминского. Казань: Типография Императорского университета, 1895. С. 215.

[589] См.: Batunsky M. Russian Clerical Islamic Studies in the Late 19th and Early 20th Centuries // Central Asian Survey. 1994. № 13. P. 218.

[590] Знаменский П. История Казанской духовной академии за первый (дореформеннный) период ее существования (1842–1870 годы). С. 405.

[591] См.: Колесова Е. В. Востоковедение в синодальных учебных заведениях Казани (середина XIX – начало XX века). С. 139.

[592] Там же. С. 64–65; Werth P. At the Margins of Orthodoxy. P. 192.

[593] Таланов А. В., Романова Н. И. Друг Чжунго. М.: Молодая гвардия, 1955; Кривцов В. Отец Иакинф. Л.: Лениздат, 1984; Романов В. П. Вольнодумец в рясе. Чебоксары: Чувашское книжное изд-во, 1987.