Русский ориентализм. Азия в российском сознании от эпохи Петра Великого до Белой эмиграции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Еще враждебнее Магницкий относился к западному влиянию. Консервативный попечитель округа обнаружил полный спектр безбожной революционности в большинстве европейских академий, особенно после студенческих беспорядков в Германии конца 1810-х гг. Поползновения российских студентов проявить политическую активность только подтверждали худшие опасения Магницкого: «Все неверие, наблюдаемое им в университетах, происходит от образования, книг и людей, вывезенных из Германии; зараза неверия и революционные принципы, зародившиеся в Англии и получившие дополнительную силу в дореволюционной Франции, выросли в завершенную систему»429. Среди конкретных шагов в Казанском университете, которые, по мнению Магницкого, следовало предпринять в качестве прививки от опасных патологических заболеваний, было исключение из библиотек подозрительных западных книг, назначение директора по нравственному облику и исключение семи германских профессоров, то есть каждого шестого преподавателя430.

Несмотря на все свое неприятие иных культур, Магницкий признавал практическую пользу ориенталистики. Показательно, что при исключении германской профессуры Эрдманна он не тронул. И когда в 1826 г. в городе случайно оказался одаренный молодой персидский ученый, он не противодействовал желанию ректора взять его на работу. В другом случае Магницкий даже сам предложил университету учредить отделение в Западной Сибири, которое сосредоточило бы свое внимание на изучении Китая431.

К тому моменту увольнения Магницкого с поста попечителя учебного округа в 1826 г. ориенталистика в Казани пострадала серьезно, но не смертельно. Взгляды преемника Магницкого на этом посту Михаила Мусина-Пушкина на отдельные дисциплины радикально отличались от взглядов его предшественника, и под его чутким присмотром Казанская школа достигла своего расцвета. Центральной фигурой этого этапа стал гость из Персии – Мирза Александр Касимович Казем-Бек.

В феврале 1842 г. Казем-Бек, вскоре после его помолвки, пишет письмо тете своей невесты, где представляется следующим образом: «Кто я? Родом из Персии, вероисповеданием реформат, подданный Российской Империи и профессор Турецко-Татарской словесности при Императорском Казанском университете»432. В этом ответе точно отражено то, что сформировало мировоззрение ориенталиста и что помогает объяснить, как и почему его суждения об исламе и Востоке трансформировались с годами.

Профессор гордился своими персидскими корнями, разделяя при этом умеренно прогрессивные академические и политические взгляды. Гуляя по городским улицам в шелковом тюрбане и ниспадающих одеждах, он наслаждался вниманием зевак. (Когда во время Крымской войны его восточное облачение вызвало негативные комментарии в петербургской прессе, Казем-Бек и не подумал от него отказываться433.) Ученый предпочитал, чтобы к нему обращались «Мирза Александр Касимович», сочетая персидский титул писца с традиционным обращением по имени и фамилии, как того требовал русский этикет.

Родившийся в 1802 г. в персидском городе Решт, неподалеку от русской границы, Мухаммед Али Казем-Бек (как его звали до обращения в христианство) был старшим сыном важного сановника, хаджи Мухаммеда Касим Казем-Бека. Семья долгое время занимала высокое положение в Дербенте, бывшем владении персидского шаха, присоединение которого к России повлекло высылку Хаджи Касима. Тем не менее отцу Мухаммеда Али удалось постепенно найти общий язык с царским правительством, и в 1808 г. он вернулся в родной город, где получил назначение на важный пост «кади» – судьи в мусульманской общине. Хаджи Касим дал своему первенцу хорошее образование. Надеясь, что сын пойдет по его стопам, судья нанял самых опытных мулл для обучения ребенка арабскому язык, логике, риторике и юриспруденции. Мухаммед Али проявил отличные склонности к обучению. В 17 лет он уже настолько свободно владел арабским, что написал «Опыт грамматики арабского языка», а на следующий год распространил среди друзей свои сочинения на этом языке.

Примерно в это время семью постигло несчастье. Вместе с рядом других местных сановников Мухаммед Касим был обвинен военным трибуналом в заговоре против России, у него конфисковали имущество и выслали в Астрахань, на северную оконечность Каспийского моря. Одинокому престарелому Мухаммеду Касиму спустя какое-то время разрешили вызвать к себе сына, который приехал в Астрахань в 1822 г. В российском портовом городе Мухаммед Касим познакомился в том числе с миссионерами-пресвитерианами, получившими от Александра I разрешение на ведение миссионерской деятельности среди мусульман и других нехристианских народов этого региона. Образованному судье понравились шотландские клирики, он приглашал их домой на споры о религиозных достоинствах различных вероисповеданий. К этим дискуссиям вскоре присоединился и сын Мухаммеда Касима, первоначально настроенный защищать свою веру. Юный Казем-Бек был ревностным мусульманином, он даже написал по-арабски трактат «Об истине ислама и ошибках христиан и иудеев», но и его очаровали шотландские проповедники434. Когда те спросили, может ли он научить их арабскому и турецкому языку, Мухаммед Али согласился работать без вознаграждения.

Ежедневные визиты юноши к миссионерам неизбежно приводили к разговорам о Боге, и вскоре он уже начал сомневаться в своей приверженности исламу. Позднее он объяснял: «Тайное любопытство во мне исследовать христианскую религию, с тем чтобы совершенно торжествовать над ею нелепостями (как и я думал тогда) постепенно открывало путь к неизвестным мне познаниям… моя вера колебалась, мои сомнения не давали мне покоя, а любопытство не переставало меня увлекать далее и далее»435. Несмотря на гнев отца, летом 1823 г. Мухаммед Али крестился по пресвитерианскому обряду и принял христианское имя Александр436. Повторяя убеждения об исламе того времени, он позднее писал: «Я решил отойти от магометанского мира. Этот мир и питающая этот мир философия Магомета представляет мне сейчас слишком фанатичным»437.

Смена конфессии предсказуемо испортила отношения Александра с престарелым Хаджи Касимом, и новообращенный пресвитерианин поехал дальше вместе со своими новыми единоверцами. Он провел с шотландцами несколько лет, погрузившись в написание религиозных трактатов и параллельно изучая английский и иврит. Шотландцы надеялись, что многообещающий ученик и сам станет успешным миссионером, но этому помешало вмешательство командующего российскими войсками на Кавказе генерала Ермолова. По его приказу Казем-Бека проинформировали о том, что все христианские подданные империи с дворянским статусом, к коим теперь он относился, по закону должны были поступить на государственную службу438. Формально действуя в соответствии с существующими нормами, на деле Ермолов опасался, что молодой талантливый ученый начнет работать в интересах Британской империи на Кавказе, поскольку именно в эти годы начиналась Великая Игра против России за влияние в Центральной Азии439. Александру запретили далее общаться с шотландскими миссионерами и приказали выбрать любую подходящую государственную должность. Молодой перс осмелился претендовать на место переводчика при Министерстве иностранных дел в Санкт-Петербурге, но, к его великому огорчению, ему приказали вместо этого отправиться в унылый сибирский гарнизон в Омске, чтобы преподавать восточные языки в местном кадетском корпусе.

По выражению официального биографа, на пути к новому месту службы для Казем-Бека засияла «счастливая звезда»440. Путь из Астрахани в Омск пролегал через Казань, там в январе 1826 г. Александр был вынужден сделать остановку на время болезни. Снабженный сопроводительным письмом, он нашел приют у ректора университета Карла Фукса. По удачному стечению обстоятельств именно в это время университет искал нового преподавателя татарского языка. Образованность и личное обаяние Казем-Бека сделали его идеальным кандидатом для открытия кафедры. Фуксу удалось убедить министра иностранных дел графа Нессельроде освободить Казем-Бека от обязанностей преподавателя в Омске, и в октябре 1826 г. персидский ученый формально вошел в штат университетских преподавателей.

Начало новой карьеры Казем-Бека совпало со сменой попечителя учебного округа: Магницкого сменил симпатизировавший ориенталистике Михаил Мусин-Пушкин441. Заслуженный ветеран наполеоновских войн, гордившийся своей блестящей родословной, Мусин-Пушкин неустанно пытался развивать эту сферу знаний на протяжении всей своей долгой карьеры в Министерстве просвещения. В 1827 г. он предложил учредить отдельный факультет восточной словесности в Казанском университете, а 14 лет спустя выдвинул идею создания при университете Института азиатских языков. Обе идеи не нашли отклика у вышестоящих чиновников, и поэтому, когда в 1846 г. Мусина-Пушкина перевели в Санкт-Петербург на должность попечителя учебного округа, он реализовал идею централизации всей ориенталистики, и к 1854 г. собрал ее в Петербургском университете.

Несмотря на то что именно Мусин-Пушкин в итоге стал главным действующим лицом, положившим конец первенству Казани в сфере ориенталистики, первые 20 лет его деятельности на посту попечителя позволили этой дисциплине совершить значительный скачок в своем развитии по всему восточному учебному округу. В 1828 г., через два года после его назначения в Казань, была образована кафедра для преподавания турецкого языка наряду с персидской и арабской словесностью. Затем, в 1833 г. Казанский университет стал первым в Европе, где появился профессор по монгольскому языку, а вслед за этим были открыты кафедры преподавания китайского (1837), а также армянского и санскрита (1842). Мусин-Пушкин планировал добавить в учебный план тибетский, иврит и калмыкский язык, но они не успели реализоваться до его отъезда в Санкт-Петербург в 1846 г. Тем не менее в 1841 г. он с гордостью докладывал министру, что в Казанском университете восточные языки «преподаются в настоящее время в такой обширности и разнообразии, каких не представляет, кажется, ни одно из подобных заведений в Европе»442.

Увлеченность Мусина-Пушкина ориенталистикой разделяли два других высших чиновника той эпохи. Граф Сергей Уваров, министр просвещения в правление Николая I, еще в 1810 г. составил план учреждения académie asiatique и долгое время поддерживал эту сферу науки443. Расширение преподавания азиатских языков активно поддерживал и знаменитый математик Николай Лобачевский, период ректорства которого в Казанском университете совпал со временем руководства Мусиным-Пушкиным Казанским учебным округом444. В лице харизматичного Казем-Бека эти трое нашли ученого с энергией и энтузиазмом, необходимыми для реализации их амбиций по развитию ориенталистики в университете.

Решение Казанского университета взять на работу азиата – носителя языка для преподавания языков было далеко не первым в своем роде. Предшественником Казем-Бека на посту преподавателя татарского являлся Ибрагим Хальфин, внук гимназического учителя, назначенного еще Екатериной Великой, а университет последовательно нанимал татар, персов (включая брата Казем-Бека) и даже бурята445. В начале XIX в. Санкт-Петербургский университет назначил на должности преподавателей египтянина и перса. В конце века при режимах Александра III и Николая II, более склонных к ассимиляции нерусских народов, некоторые представители азиатских народов сталкивались с дискриминацией в российской академической науке, но в первой половине века они не чувствовали никаких препятствий для своего карьерного роста446.

Движение самого Казем-Бека по академической карьерной лестнице было достаточно плавным. В 1830 г., через четыре года после зачисления в штат Казанского университета, его повысили до статуса адъюнкт-профессора турецкого и татарского языков, в 1837 г. – до ординарного профессора. Когда в 1845 г. ушел в отставку профессор персидской и арабской словесности Франц Эрдман, Казем-Бека перевели на более престижную кафедру. В том же году по итогам голосования коллег Казем-Бек был избран деканом факультета. Научная деятельность Александра Касимовича позволила ему быстро завоевать уважение коллег в сфере ориенталистики. В 1829 г. он был избран членом-корреспондентом Королевского британского азиатского общества, в 1835 принят членом-корреспондентом в Российскую Академию наук. Их примеру последовали ведущие организации ориенталистов в Париже, Берлине и Бостоне.

Первые интеллектуальные штудии Казем-Бека в Казани были сосредоточены на восточных текстах447. В 1832 г. он привлек внимание коллег изданием труда «Семь планет, или История крымских ханов» на турецком языке. В 1839 г. он публикует грамматику турецкого языка, которая принесла ему первую из четырех Демидовских премий – престижную награду Академии наук за научные достижения448. Германское издание этой грамматики, завершенное в 1848 г., оставалось главным учебным пособием в европейских университетах и в XX в.449

Занятия юриспруденцией неизбежно привели Казем-Бека к изучению исламского права. В дополнение к нескольким научным работам по этой теме он также издал переводы важных юридических текстов с арабского языка, что помогало государственным чиновникам в их взаимодействии с национальными меньшинствами, которые во многом по-прежнему руководствовались традиционным правом. В 1841 г. он стал редактором арабского издания Mukhtasar al-wiqaya, учебника по юриспруденции, использовавшегося жившими в России татарами и другими тюркоязычными меньшинствами. Он хорошо осознавал, что наиболее консервативные бюрократы могли упрекать его в относительно положительной оценке исламского права. Когда в 1842 г. он закончил статью по этому вопросу, то предпочел послать ее в парижский Journal asiatique, не рискнув опубликовать ее в журнале российского Министерства просвещения450.

Переехав в 1849 г. в Санкт-Петербург, Казем-Бек вынужден был больше времени посвящать административной работе, что на время отвлекло его от научных трудов. Вскоре после переезда правительственная комиссия назначила его координатором переводов литургических текстов на татарский язык, а также руководителем другого органа, пересматривавшего исламские юридические кодексы. Именно в награду за деятельность на этой должности Мирза был произведен в 1863 г. в чин тайного советника451. Несмотря на все старания Казем-Бека сохранять академическую объективность, его работы неизбежно вызывали противоречивые оценки. Татарские ученые негативно воспринимали включение вероотступника в сферу, которую они считали своей вотчиной, а консервативные русские коллеги полагали, что он слишком симпатизирует исламу452. Несмотря на увеличившуюся нагрузку в государственных делах, Казем-Беку удалось завершить составление алфавитного указателя слов, встречающихся в Коране, – труд, который он начал еще в Казани453. Живя и работая в столице империи, Казем-Бек также интересовался последними событиями в мусульманском мире и писал о сопротивлении российским властям в Дагестане, а также о бабидах – исламской секте реформаторского толка в Персии454.

Блестящий ученый Казем-Бек был также прекрасным преподавателем. В отличие от своих немецких предшественников, Казем-Бек поставил перед собой задачу выучить русский язык, что, возможно, стало одной из причин его растущей популярности как преподавателя455. Один из его студентов вспоминал: «Меня интересовал не татарский язык, а профессор Александр Касимович Казем-Бек. Мне несколько раз приходилось его встречать на улице оригинального по костюму, живого, изящного, и я был рад случайно видеть и слушать его речь»456. Он подготовил нескольких студентов, которые в дальнейшем стали выдающимися востоковедами, среди них были Илья Березин и Николай Ильминский. Самым знаменитым учеником мирзы стал граф Лев Толстой, который подал документы на восточное отделение Казанского университета в надежде стать дипломатом. Несмотря на все свои лингвистические таланты, юный абитуриент больше интересовался карточным столом и борделями, чем занятиями, и, провалившись в первый год, перевелся на менее требовательный юридический факультет457.

Казем-Бека любили не только студенты. Несмотря на его жалобы на одиночество и некоторую изолированность в течение первых лет службы в университете, его коллеги высоко ценили общение с ним. Казем-Бека с большим удовольствием приглашали на ужины, особенно когда в город приезжали знаменитости458. Во время своего посещения города в 1836 г. император Николай I отметил ученого, надолго остановившись для разговора с ним459. Наконец, благодаря своей экзотичной восточной внешности Казем-Бек пользовался большой популярностью у представительниц прекрасного пола. Одна дама как-то заметила, что «его взгляд был подобен молнии, против которой было невозможно устоять»460. По всей вероятности, она была не единственной, на кого Казем-Бек производил подобное впечатление. Согласно одному французскому автору, написавшему биографию ученого, у Казем-Бека в России было четверо внебрачных детей461.

Несмотря на принятие христианства, отношение Казем-Бека к исламу не было враждебным. Указывая на его недостатки, Мирза, однако, не считал мусульманство полностью ошибочной религией. Опубликованные им в либеральном журнале «Русское слово» четыре статьи, посвященные ранней истории ислама, содержали сравнительно объективный анализ происхождения этой религии и появления пророка Мухаммеда462. Как и многие из его современников, он указывал на застой, коррумпированность и деспотизм, характерные для исламского мира XIX в. Но от тут же замечал, что кризис восточной цивилизации не является беспрецедентным в мировой истории, в которой уже были периоды упадка цивилизаций, что доказывает пример Древнего Рима и Византии. Фактически именно застой и замкнутость Византии в VII в. и создали предпосылки для появления новой религии, которая постепенно вытеснила христианство на юго-восточных границах империи.

Основатель ислама был представлен Казем-Беком сравнительно благосклонно. Хотя Мирза и опустил упоминания о различных чудесах, с которыми обычно ассоциировались молодые годы будущего Пророка, как простые проявления невежества и легковерия темного люда, ученый, несомненно, видел в Мухаммеде выдающегося человека, «одаренного прекрасной памятью, сильным интеллектом, сдержанного и вдумчивого»463. Новую религию Пророк создал после того, как был глубоко разочарован в «печальном состоянии той веры, которая была его от рождения»464. Глубокое влияние на формирование его духовных взглядов оказало общение с христианами и иудеями, которых он встречал во время своих путешествий в молодые годы. Если учитывать «плачевное состояние христианства в Аравии и Сирии», раздираемых ересями, представляется закономерным тот факт, что Магомет нашел истину в вере, которая, хотя и сформировалась под влиянием учения Иисуса Христа, все же сильно от него отличалась465.

Казем-Бек утверждает, что ислам не был ни сознательным обманом, ни враждебной ересью. Правильнее рассматривать новую религию Мухаммеда как результат сложных, продолжавшихся десятилетиями мучительных духовных поисков466. Своего быстрого успеха новая религия достигла в основном благодаря замечательному поэтическому дару Пророка. Ораторские способности Мухаммеда были настолько незаурядны, что его последователи считали их не иначе как «сверхъестественным чудом»467. Однако окончательного триумфа ислам достиг, утверждает Казем-Бек, благодаря умелому использованию Пророком воинственного духа своего народа468. Своей проповедью Мухаммед и его последователи вдохновили арабов-кочевников, традиционно промышляющих разбоем, на завоевания, в результате которых молодое учение вскоре распространилось далеко за пределы Аравийской пустыни. Как Казем-Бек подчеркивал в другой своей работе, джихад (священная война за веру) был «главным орудием, которое Магомет так умело и так аккуратно использовал для распространения своей религии. Это же орудие использовали все халифы в своих завоевательных походах»469.

Необыкновенный расцвет ислама в первые века существования религии Казем-Бек связывал с огромным фанатизмом, который она вселяла в своих последователей. Мнение о том, что основным элементом мусульманской религии является фанатизм, было широко распространено; используя этот эпитет, христиане проявляли пренебрежительное отношение к соперничающей вере. Однако, несмотря на то что Казем-Бек часто характеризовал ислам как «фанатичную» религию, он подчеркивал, что европейцы тоже повинны во многих ненужных проявлениях насилия470. В одной из своих статей он спрашивал: «Неужели это христианская вера проливала потоки крови в Варфоломеевскую ночь? Неужели это учение Христово, которое отделило от Церкви миллионы еретиков?»471 «Фанатизм, – добавлял он, – характерен для всех революций, особенно для тех, которые происходят на религиозной почве»472.

Говоря о широко распространенном тезисе той поры, Казем-Бек часто подчеркивал восточные корни Западного мира: «Одно имя Азии должно уже возбудить почтительное воспоминание каждого члена христианского мира, ибо в ней колыбель рода человеческого… в ней протекали изобильные источники образования народов… Мы потомки Востока»473. Он указывал, что исламский мир мог бы претендовать на прямое родство с современной Европой, поскольку «просвещение… начало изливать своей свет из двух источников – Флоренции и Андалузии»474.

Казем-Бек часто повторял, что в своей основе все народы похожи. Он не видел фундаментальных отличий, разделяющих Восток и Запад. Деспотизм Персидской и Османской империй был результатом текущего этапа их исторического развития. Отсюда можно было сделать вывод, что их народы тоже могут прийти к Просвещению, как пришли к нему европейцы в современную эпоху. Вменяя в обязанности более развитого христианского Запада стимулирование реформы исламского Востока, Казем-Бек был убежден, что истинного освобождения можно достичь только усилиями самих восточных народов: «Восток и Азия составляют самую большую часть думающего мира. Там обитает дух цивилизации, и невидимая сила сеет семена истины. Запад не может возродить Просвещение для Востока. Совершить реформу в своих землях под силу только рожденным на Востоке»475.

Казем-Бек подчеркивал, что исламская вера не обязательно являлась помехой для реформ: «Сам по себе ислам не в состоянии оказать сопротивление просвещению. Такое под силу только касте церковников и невежеству, вечным врагам цивилизации»476. Изучение бабидов, реформистского движения XIX в. в Персии, позволило Казем-Беку увидеть в нем предвестника освобождения его народа из-под сурового правления шаха и мулл477.

Центральное место во взглядах Казем-Бека занимала вера в прогресс. Некоторые консервативно настроенные редакторы с негодованием указывали на то, что его исследование бабидов содержало завуалированную критику российского самодержавия; в ХХ в. советские авторы уже более одобрительно относились к содержащейся в его работах критике царизма. Однако Казем-Бек отнюдь не был революционером. Признавая необходимость реформ, он, тем не менее, питал неприязнь к любым проявлениям насильственного радикализма, будь то насилие, осуществляемое под предлогом джихада за веру Магомета или при свержении короля Франции из династии Бурбонов. Поэтому, когда студенческие беспорядки 1861 г. привели к временному закрытию Петербургского университета, Казем-Бек был одним из немногих преподавателей, выступивших на стороне властей478. Многочисленные ордена, щедрая пенсия и высокий чин, которыми правящая династия отметила заслуги профессора, служат доказательством того, что царизм видел в нем своего верного подданного479.

Появление Мирзы Казем-Бека в Казанском университете в 1826 г. было результатом счастливого совпадения обстоятельств, а не удачного планирования университетской политики. В то время высшее образование в России находилось еще в начальной стадии развития, адекватно подготовленных профессоров не хватало. И когда в академическом мире подул ветер национализма, стало гораздо сложнее нанимать преподавательский состав из уважаемых германских университетов. Николай I отреагировал на дефицит преподавателей высшей школы учреждением «профессорского института» при Дерптском университете в Ливонии (ныне Тарту, Эстония). Близость этого университета к Германии делало его естественным местом для подобного предприятия. По плану Николая наиболее многообещающие выпускники российских вузов должны были отправляться в этот институт, получать докторскую степень, затем проводить несколько лет в Париже или Берлине, занимаясь постдокторскими исследованиями и знакомясь более подробно с самыми передовыми достижениями науки в своих областях480.

Такой подход выглядел разумно в уже хорошо освоенных сферах, таких как медицина или античность. Однако, когда в 1827 г. попечитель Казанского учебного округа Михаил Мусин-Пушкин решил добавить в растущий востоковедческий учебный план монгольский язык, ему пришлось начинать с чистого листа. Языки великих цивилизаций Востока – Китая, Индии, Персии – уже преподавались в европейских университетах на протяжении достаточно длительного периода времени, но ни одной кафедры монгольского там не существовало. Даже в России, которая непосредственно граничила с этим азиатским государством, монгольский язык оставался практически неосвоенной дисциплиной. Начиная с XVIII в. в Иркутске спорадически организовывались курсы для миссионеров и переводчиков, но первый специалист на полной ставке был назначен Академией наук только в 1829 г.481

[429] Johnson William H. E. Russia’s Educational Heritage Pittsburgh: Carnegie Press, 1950. P. 79–80.

[430] Корбут М. К. Казанский государственный университет имени В. И. Ульянова-Ленина за 125 лет. С. 19; Johnson William H. E. Russia’s Educational Heritage Pittsburgh. P. 80–81.

[431] Несмотря на то что Сибирский комитет правительства поддержал инициативу, выполнение проекта было отложено, см.: Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. 1802–1902. С. 158–159.

[432] Казем-Бек A. K. Автобиографическая записка // Русский архив. 1893. № 10. С. 220.

[433] Крачковский И. Ю. Очерки по истории русской арабистики. С. 126.

[434] Рзаев А. К. Мухаммад Али Казем-Бек. М.: Наука, 1989. С. 23.

[435] Казем-Бек А. К. Автобиографическая записка. С. 222–223.

[436] Наряду с воспоминаниями самого Казем-Бека, имеются также воспоминания о его обращении в христианство, написанные на английском языке. Этому первому и самому выдающемуся мусульманину, которого пресвитерианской «Татарской миссии» в Астрахани удалось обратить в христианство, посвящено несколько сочинений, в т. ч.: Rev. Dr. Ross. The Persian Convert // The Christian Keepsake and Missionary Annual / Rev. W. Ellis, ed. London: Fisher. Son & Co, 1836. P. 155–168; A Brief Memoir on the Life and Conversion of Mohammed Ali Bey. A Learned Persian of Derbent. New York: Carlton and Porter. Ca, 1830. См. также: Rev. Brown W. History of the Propagation of Christianity among the Heathen since the Reformation. Vol. 3. Edinburgh: William Blackwood & Sons, 1854. P. 425–428.

[437] Рзаев А. К. Мухаммад Али Казем-Бек. С. 25.

[438] Дворянское звание Казем-Бека было официально зарегистрировано только в 1840 г., после того как ему удалось добиться разрешения казанских властей на регистрацию его имени в родословной книге. Род Казем-Бека был зарегистрирован в третьей части дворянской родословной книги, где значились имена тех, кто получил дворянское звание за заслуги на государственной службе. Будучи в то время профессором, Казем-Бек имел седьмой чин согласно Табели о рангах, что давало ему право причислять себя к дворянскому сословию, см.: Березин И. Н. Александр Касимович Казем-Бек // Протоколы заседаний совета Императорского С.-Петербургского университета. 1872. № 4. С. 110. Тем не менее, извещая Казем-Бека о его долге дворянина, Ермолов не лгал, так как в России признание иностранного дворянства было обычной практикой.

[439] Козубский Е. А. П. Ермолов и И. А. Казем-Бек. По поводу биографических сведений о Казем-Беке. Русский архив. 1893. Декабрь. С. 556–560; Еще к биографии А. К. Казем-Бека // Русский архив. 1894. Июнь. С. 165–174; Рзаев А. К. Мухаммад Али Казем-Бек. С. 26.

[440] Березин И. Н. Александр Касимович Казем-Бек. С. 103.

[441] Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. 1802–1902. С. 358; Валеев Р. М. Казанское востоковедение: истоки и развитие. С. 97–99; Шамов Г. Ф. Научная деятельность. С. 122–123; Корбут М. К. Казанский государственный университет имени В. И. Ульянова-Ленина за 125 лет. С. 114.

[442] Бартольд В. В. Обзор. С. 83.

[443] Sergei Semenovich Uvarov. Project d’une académie asiatique // Etudes de philologie et de critique. St. Petersburg, 1843. P. 3–65; П. С. Савельев. Предложения об учреждении восточной академии в С.-Петербурге, 1733 и 1810 гг. 11 Журнал Министерства Народного Просвещения. 1855. T. 89. С. 27–36; Whittaker C. The Impact of the Oriental Renaissance in Russia: The Case of Sergej Uvarov // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1978. Bd. 26. H. 4. S. 503–524.

[444] Шамов Г. Ф. Научная деятельность. С. 120–122.

[445] Мазитова Н. А. Изучение Ближнего и Среднего Востока в Казанском университете. С. 70.

[446] Geraci R. Window on the East. P. 309–341.

[447] Самая полная библиография опубликованных и неопубликованных работ ученого содержится в: Рзаев А. К. Мухаммад Али Казем-Бек. С. 191–193.

[448] Дорн. Б. Разбор сочинения Ординарного профессора Мирзы Александра Касимовича Казем-Бека: грамматика турецко-татарского языка // Десятое присуждение учрежденных П. Н. Демидовым наград. С.-Петербург, 1841.

[449] Kazem-Bek A. K. Allgemeine Grammatik der turkisch-tatarischen Sprache / J. Th. Zenker, trans. Leipzig: W. Engelmann, 1848.

[450] Kazem-Bek A. K. Notice sur la marche et du progres de la jurisprudence parmi les sects orthodoxies musulmanes // Journal asiatique ser. 4. Vol. 15. 1850. P. 158–214; Рзаев А. К. Мухаммад Али Казем-Бек. С. 177.

[451] Березин И. Н. Александр Касимович Казем-Бек. С. 116–118.

[452] Так, один журналист проправительственной «Северной пчелы» резко осуждал исламские статьи Казем-Бека для «Русского слова», см.: Казем-Бек М. Избр. произведения. Баку: Элм, 1985. С. 378; Березин И. Н. Александр Касимович Казем-Бек. С. 113; Мазитова Н. А. Изучение Ближнего и Среднего Востока в Казанском университете. С. 159.

[453] Рзаев А. К. Мухаммад Али Казем-Бек. С. 54.

[454] Казем-Бек А. К. Мюридизм и Шамиль // Русское слово. 1859. Декабрь. С. 182–242; A. K. Kazem-Bek. Bab et les Babis. ou le soulèvement politique et réligieux en Perse de 1845 à 1853 // Journal asiatique. April–May 1866. P. 329– 384; August–September 1866. P. 196–252; October–November 1866. Р. 357–400; December 1866. P. 473–507.

[455] Рзаев А. К. Мухаммад Али Казем-Бек. С. 28–29.

[456] Знаменский П. На память о Николае Иванович Ильминском. Казань: Тип. Н. А. Ильяшенко, 1892. С. 15.

[457] Шкловский В. Б. Лев Николаевич Толстой М.: Молодая гвардия, 1967. С. 49–54. Данциг В. М. Изучение Ближнего Востока в России XIX – начала XX в. М.: Наука, 1968. С. 43.

[458] Haxthausen A. F. von. The Russian Empire: Its People. Institutions and Resources / R. Faire, trans. London: Frank Cass, 1968. Vol. 1. P. 325–326; Рзаев А. К. Мухаммад Али Казем-Бек. С. 30.

[459] Березин И. Н. Александр Касимович Казем-Бек. С. 105.

[460] Turnerelli E. T. Russia on the Borders of Asia. Vol. 1. P. 178.

[461] Помимо дочери и сына, рожденных от брака с Прасковьей Александровной, урожденной Костливцевой. См.: Massip M. La Vérité est fille du temps. Geneva, 1999. Р. 19. Эта работа представляет собой биографию внука Мирзы, Александра Львовича, лидера эмигрантского монархического движения «Молодая Россия». Этой же теме посвящено другое исследование: Hayes N. Kazem-Bek and the Young Russians’ Revolution // Slavic Review. 1966. Vol. 39. № 2. Р. 255–268.

[462] Казем-Бек А. К. История Ислама // Русское слово. 1860. № 2. C. 119– 152; № 3. C. 267–306; № 8. C. 129–162; № 10. C. 270–302.

[463] Там же. № 10. С. 280.

[464] Там же. С. 281.

[465] Там же. С. 283–284.

[466] Там же. С. 290–291.

[467] Курсив в оригинале. Там же. № 8. С. 162.

[468] Там же. № 2. С. 151.

[469] Казем-Бек А. К. Мюридизм и Шамиль. С. 187.

[470] Американский ученый Пол Верт предполагает, что европейское представление об исламе как религии фанатиков проистекает из трудностей, с которыми столкнулась Франция при покорении Алжира в начале 1830-х гг., см.: Werth P. At the Margins of Orthodoxy: Mission, Governance and Confessional. Politics in Russia’s Volga-Kama Region. 1827–1905. Itahaca, NY: Cornell University Press, 2002. 181n13.

[471] Казем-Бек А. К. Мюридизм и Шамиль. С. 183.

[472] Там же.

[473] Казем-Бек А. К. О появлении и успехах словесности в Европе и упадке ее в Азии // Избр. произведения. С. 339.

[474] Там же. С. 338.

[475] A. K. Kazem-Bek. Bab et les Babis. P. 66.

[476] Ibid. P. 67.

[477] Ibid.

[478] Березин И. Н. Александр Касимович Казем-Бек. С. 124.

[479] Казем-Бек стал действительным статским советником в 1852 г. и тайным советником 11 лет спустя. Среди его наград были орден св. Анны 1-й степени с императорской короной (1860), орден св. Станислава 1-й степени (1855), а также орден св. Владимира 3-й степени (1851). Одновременно персидский шах наградил Казем-Бека орденом Льва и Солнца, см.: Березин И. Н. Александр Касимович Казем-Бек. С. 117–119; Рзаев А. К. Мухаммед Али Казем-Бек. С. 73.

[480] Whittaker C. H. The Origins of Modern Russian Education: An Intellectual Biography of Count Sergei Uvarov. 1786–1855. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1984. P. 160–161.

[481] Веселовский Н. И. Сведения об официальном преподавании восточных языков в России. С. 180–184.