Русский ориентализм. Азия в российском сознании от эпохи Петра Великого до Белой эмиграции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В других произведениях, самым известным из которых было «Русский народный орнамент» 1872 г., Стасов подчеркивал сходство русской и азиатской культуры943. Несмотря на бурные дискуссии вокруг книги «Происхождение русских былин», она принесли автору Демидовскую премию, и постепенно у ее базовых идей появилось достаточно много сторонников944. Выдающийся французский историк архитектуры Эжен-Эммануэль Виолле-ле-Дюк опирался в своей книге о русском искусстве на тезис о том, что «Россия стала одной из лабораторий, где искусства, прошедшие через всю территорию Азии, соединялись для создания промежуточных форм между западным и восточным миром»945.

Стасов был человеком относительно прогрессивных взглядов. Несмотря на страстный патриотизм, его подход к культурному прошлому России был в целом академическим. Но были и те, кто смотрел на Восток более пристрастным взором. Если русские либералы видели политический идеал в западных конституционных демократиях, то консерваторы защищали сходство с азиатскими самодержавными режимами. Одним из самых необычных представителей второй группы был реакционер-мистик Константин Леонтьев. Как и в случае с Титовым тремя десятилетиями ранее, дипломатическая служба в Османской империи пробудила в Леонтьеве страстную любовь к Востоку. В основе этой привязанности лежала прежде всего эстетика. В письме другу он объяснял: «Только разнообразная жизнь Константинополя… Только эта сложная жизнь могла удовлетворить моим нестерпимо сложным потребностям»946. Служба консулом в нескольких балканских городах в 1860-е гг. была не слишком обременительна для Леонтьева. Помимо наслаждения земными радостями бытия, он уделял значительное время сочинительству. Одним из знаковых произведений той поры стал «Египетский голубь» – полуавтобиографическая повесть, декадентская чувственность которой напоминала «Наоборот» Жориса-Карла Гюисманса947.

Духовный кризис начала 1870-х гг. привел к глубоким изменениям в его настроении. Уволившись из Министерства иностранных дел, Леонтьев удалился на длительный период в один из православных монастырей на Афоне. Вернувшись спустя какое-то время в Россию, бо́льшую часть времени он проводил в своем имении вплоть до последних лет жизни, когда постригся монахом в знаменитый монастырь Оптину Пустынь. Его кредо было немудреным: «Побольше вообще азиатского мистицизма и поменьше европейского рассудочного просвещения»948. В эпоху, когда многие русские мыслители подписывались под идеями панславизма – течения, проповедовавшего объединение всех восточноевропейских славян под царским скипетром, Леонтьев выступал за иной курс. Во-первых, его народ имеет мало общего со многими своими славянскими кузенами, уже глубоко отравленными ядом европейского либерализма: «В самом характере русского народа есть очень сильные и важные черты, которые гораздо больше напоминают турок, татар и др. Азиатцев или даже вовсе никого, чем южных и западных славян. У нас больше лени, больше фанатизма, гораздо больше покорности властям, больше распущенности, добродушия, безумной отваги, непостоянства, несравненно больше наклонности к религиозному мистицизму… чем у сербов, болгар, чехов и хорватов»949.

Леонтьев полагал, что подлинная судьба России состоит не в том, чтобы соединяться с предполагаемыми славянскими братьями, а в восстановлении византийского идеала империи, сочетающего в себе Восток и Запад, хотя ее строго самодержавный политический строй сделает ее более восточной по своему духу. В конце концов, предупреждал он, «никакое польское восстание, и никакая пугачевщина не могут повредить России так, как могла бы ей повредить, очень мирная, очень законная демократическая конституция»950. Великая Россия со столицей в Царьграде станет «более петербургской культурна, т. е. более своеобразна; она менее рациональна и менее утилитарна, т. е. менее революционна»951. Это новое государство может прекрасно включить в себя других славян, но оно должно также объединить и многие азиатские народы, в том числе турок, индийцев и тибетцев, тем самым сохраняя свой фундаментальный восточный характер.

Начало XX в. стало для многих русских периодом неопределенности в отношении к западному миру. Внешне, особенно в крупных городах, казалось, что империя становится все более и более европейской. Железные дороги, заводы, телеграф, массовые тиражи газет – все говорило о наступлении новой эпохи. Вестернизация порождала проблемы не только тем, что бросала вызов прежнему порядку, но и тем, что, казалось, подчеркивала отсталость России от таких современных промышленных гигантов, как Великобритания и Германия. Но если на Запад Россия смотрела с позиции относительной слабости, то на Восток она могла взирать с ощущением уверенности и силы.

По мере того как XIX в. приближался к концу, император Николай II проявлял все больше интереса к тихоокеанским рубежам империи. Еще в начале 1890-х гг. его отец император Александр III приказал начать строительство железной дороги через всю Сибирь, чтобы связать Санкт-Петербург с дальневосточными территориями. В конце десятилетия дипломаты Николая II вели переговоры о заключении тайного союзнического договора с Китаем в дополнение к аренде земли и масштабным экономическим привилегиям в Маньчжурии. На заре XX в. многим жителям России казалось, что судьба России решается в Азии. Вторя Леонтьеву, некоторые влиятельные политические авторы, так называемые восточники, даже стали утверждать, что Россия по самой своей сути скорее восточное государство, а не западное.

Одним из наиболее последовательных сторонников азианизма являлся князь Эспер Ухтомский, газетный издатель и поэт. Близкий к императору князь сопровождал Николая, находившегося еще в статусе наследника, в его большой восточной поездке 1890– 1891 гг. Ухтомский оказывал большое влияние на Николая в первые годы его правления. И на страницах своей ежедневной газеты «Санкт-Петербургские ведомости» он без устали защищал идеи азианизма952.

Князь в еще большей мере, чем Леонтьев, был убежден в родстве России и Азии: «Запад… лишь тускло отражается на нашей жизненной поверхности, все под нею и в недрах народного быта проникнуто и дымит глубоко восточным умозрениями и верованиями»953. Ухтомский объясняет, что, подобно азиатам, русские больше полагаются на веру, чем на разум: «Для нас… [как] и для Азии, основу жизни составляет вера»954.

Идеи азианизма потеряли влияние на петербургских политиков после поражения от Японии. Сторонники скифства во главе с Ивановым-Разумником и поэтами Серебряного века также чувствовавшие сильную привязанность к Востоку, погибли в условиях жесткого большевистского контроля над литературой уже в начале 1920-х гг. В эмиграции многие из этих идеологических течений были возрождены «евразийцами», но с одним принципиальным отличием. Евразийцы не столько подчеркивали восточную природу России, сколько говорили, что ни Азия, ни Европа не властны над ней, а ее государственность – это их сочетание. И все-таки многие принципы евразийцев – отрицание материализма, приверженность самодержавию, подчеркнутая духовность – очевидным образом предполагали отрицание влияния Запада955.

Базировавшиеся в Праге евразийцы как течение появились на свет в 1921 г. после публикации сборника статей «Исход к Востоку»956. Среди его авторов были лингвист князь Николай Трубецкой, географ Петр Савицкий, музыкальный критик Петр Сувчинский, богослов Георгий Флоровский. Год спустя к ним присоединился молодой многообещающий историк Георгий Вернадский, получивший место университетского преподавателя в чешской столице. У Вернадского были достойные академические корни. Его отец являлся ведущим профессором в сфере минералогии, а сам Георгий Вернадский имел отношение к двум ведущим российским историческим факультетам – в Московском и Петербургском университетах, а также учился в Берлине и Фрайбурге. После пяти лет в Праге Вернадский покинул Европу, в 1927 г. переехал в Америку, чтобы занять только что основанную кафедру русской истории в Йельском университете.

Свои главные полемические евразийские работы «Начертание русской истории» и «Предварительная история Евразии» он написал еще в начале своей карьеры957. Центром его внимания являлась великая евразийская степь, обширная равнина, протянувшаяся от Монголии до Украины. Как он объяснял в своих книгах, благодаря плоскому ландшафту степь постоянно оказывалась местом встречи европейских и азиатских народов. Кочевники из центральной Азии – скифы, гунны, монголы – периодически отправлялись на Запад, где вступали в браки с оседлыми восточными славянами. В более поздней работе он писал так: «Каждое из этих вторжений принесло новые культурные образцы, и каждое – после окончания спустя годы или столетия – оставляло своей неизгладимый отпечаток на той земле, которой предстояло стать Россией»958.

Завоевания московских князей и царей завершили то, что Вернадский называл «тысячелетним историческим симбиозом» славян и степных кочевников. По мнению евразийцев, русские, финны, турки, монголы и все остальные народы, приходившие из центральноазиатских степей, смешались в «суперэтнос» – народ, который евразийцы называли «туранцы». Туранский суперэтнос евразийцев обладал несколькими общими характеристиками, включая родственные группы крови и языка, но главной было осознание необходимости сильного самодержавного правления. Все самые успешные правители Евразии, от скифских вождей до династии Романовых, правили твердой рукой. По словам Вернадского, «организация евразийского государства – в соответствии с пространственными его размерами – тесно связана с военной организацией»959. И помимо инстинктивного стремления к сильной власти, евразийские народы объединяет глубокая духовность960.

Позднее, уже в Нью-Хейвене, Вернадский стал придерживаться более умеренной версии евразийского учения. Он продолжал подчеркивать значимость степи в истории России, но биограф Чарльз Гальперин отмечает, что «иммиграция в Соединенные Штаты… очистила [его] евразийство от авторитарных, шовинистических, коллективистских и элитистских аспектов»961. Однако современных россиян гораздо больше привлекает не умеренная версия Георгия Вернадского эпохи Лиги Плюща, а его молодой задор Праги 1920-х гг.

Но даже на пике своей популярности евразийство привлекало лишь небольшую группу последователей в среде эмигрантов. Наиболее выдающиеся российские интеллектуалы, уехавшие за границу, в частности либеральный историк Павел Милюков, резко возражали против антизападнического пафоса этого течения962. Однако после падения коммунистического режима эта идеология пережила эпоху ренессанса. Ее возрождение в 1990-е гг. тесно связано с глубоким разочарованием в западном мире многих жителей России. Канадский писатель и государственный деятель Майкл Игнатьефф отметил, что в отместку снова вспыхнули споры о том, является ли Россия европейским государством: «Со времен Пушкина русские интеллектуалы с жаром спорили, является ли Россия частью европейской цивилизации. Славянофилы против западников, Достоевский против Толстого – аргументация доходила до самых основ самоидентификации. С одной стороны, рыночная экономика, парламентская демократия и права человека служили единственной надеждой для России вырваться из азиатской отсталости и безумия славянского национализма; с другой, – европейский капитализм символизировал бездуховность, показушность, бессердечный индивидуализм, от которого русской душе хотелось бежать, как от самого дьявола»963. Однако вопреки предположениям Игнатьеффа, возродилось не столько славянофильство, сколько в первую очередь именно евразийство. Несколько сборников евразийских текстов были напечатаны крупными тиражами. Работы Льва Гумилева, диссидента брежневской эпохи, историка с сильным евразийским уклоном, и переводы «Истории России» Вернадского (впервые опубликованной в Йельском университете в 1929 г.) сегодня есть практически в каждом книжном магазине на территории России964.

Евразийство находит своих приверженцев как среди сторонников, так и среди противников существующего режима, включая коммунистов и других деятелей, мечтающих о восстановлении былой советской мощи. Как отметил Джон Данлоп, американский ученый, долгое время исследовавший русский национализм, «воскрешение некогда маргинального эмигрантского идеологического течения в 1990-е годы не должно, при минимальном размышлении, вызывать удивления. После того как марксизм-ленинизм был развенчан в качестве того “клея”, который скреплял воедино Советский Союз, радетели империи были вынуждены искать ему замену»965.

Одним из самых известных сторонников идей евразийства является патриотичный кинорежиссер Никита Михалков. Еще в декабре 1991 г. в одном из интервью он резко выступал против «иллюзии европейской модели нашего государства, [которая] становится сегодня государственной доктриной». Далее он заявлял: «Мы не задворки Европы, мы – ворота в Азию»966. Снятый в 1991 г. фильм «Урга – территория любви» служит ясным выражением идей евразийства. В нем показана дружба русского водителя-дальнобойщика и монгольского кочевника, познакомившихся в степи. Заполоняющий все капиталистический материализм современного мира (в облике американизированного китайского города) показан как нечистый и чуждый.

На правом фланге российской идеологии самыми известными неоевразийцами являются Александр Проханов и Александр Дугин, редакторы газеты «Завтра» и журнала «Элементы» соответственно. Более любопытно, что евразийство было тепло встречено постсоветскими коммунистами. С одобрением отзывался об этом течении лидер КПРФ Г. Зюганов: «С самого начала евразийство было творческим ответом русского национального сознания на Октябрьскую революцию»967. В смутной политической обстановке постсоветской эпохи реабилитация нынешними московскими коммунистами эмигрантского интеллектуального течения 1920-х гг. имеет глубокий внутренний смысл. Российский политолог Андрей Новиков отметил: «Сочинения Льва Гумилева… изучаются сегодня так же, как раньше изучали разве что «Капитал» Карла Маркса. Марксистский исторический детерминизм заменен на другой детерминизм – национально-геополитический»968.

В 1997 г. Зюганов опубликовал свое главное программное изложение евразийских идей – книгу «География победы». Написанный в стиле учебника по геополитике трактат предсказуемо направлен против претензий Америки на первенство в международных делах. Вслед за Леонтьевым, князем Ухтомским и другими Зюганов призывает соотечественников отречься от Запада в пользу своей ориенталистской природы. «Россия в значительной степени принадлежит Востоку», – заявляет он. Также он находит много поводов для восхищения конфуцианскими ценностями. Вторя древним лозунгам царской пропаганды, он утверждает, что Россия на протяжении большей части своей истории более мирно жила со своими азиатскими соседями, чем с европейскими. В редкой ссылке на опыт предыдущих лидеров своей партии он добавляет: «В советское время традиция “поворота к Востоку” не только не прервалась, но получила новые импульсы развития. Именно среди народов Востока советская Россия находила союзников для противостояния нажиму и шантажу Запада». Сегодня Зюганов полагает, что россияне должны укреплять свои связи с Азией, потому что «Россию и Китай неумолимо сводит вместе единая историческая судьба»969.

Не существует простого ответа на вопрос Достоевского, чем является Азия для России. Русские, гораздо лучше знакомые с этой частью света, чем любые другие европейцы, всегда видели в Востоке множество оттенков. Враг или друг, опасность или судьба, «другой» или «я», либо, как сформулировал Владимир Соловьев, «Ксеркс или Христос»970 – восприятие Азии всегда выходило за рамки этих характеристик. Как и в случае с Западом, восприятие Востока всегда служило источником мечтаний и кошмаров, но более тесное общение с восточным населением породило уникальный симбиоз фантазии и реальности.

В заключение скажем о том, что российские востоковеды не сводили предмет своих исследований к одному шаблону – изучению «другого» в терминах Э. Саида. Взгляды их различались, но в целом в академических кругах не преобладали ни страх, ни презрение. Одни профессора были твердо убеждены в своем культурном превосходстве и смотрели на Восток снисходительно. Другие симпатизировали азиатским амбициям властей. Но большинство уважали изучаемые народы и даже находили их привлекательными. Тот факт, что они являлись государственными чиновниками, не имел большого значения. Именно в России, как ни в какой другой стране, академическое изучение Азии было тесно связано с государственными интересами. Языки преподавались в университетах для подготовки чиновников, которым предстояло помочь государству управлять имеющимися восточными территориями и осваивать новые. Но, как и в любой другой стране, их внутренняя мотивация не обязательно ограничивалась государственными соображениями. Это отношение хорошо описано в книге Жан-Жака Варденбурга, посвященной европейскому восприятию ислама: «Понимание – это больше, чем знание; более того, это нечто иное… Когда [понимание] включает другого, иноземца, претензии на знание могут быть оправданы только если ученый демонстрирует определенное уважение к этому другому. Возможно, дело в том, что он признает за ним человека. Понимание чего-либо предполагает наличие свободного разума, разума, способного адаптироваться к изучаемому вопросу»971.

Самым любопытным элементом в российских размышлениях об Азии было распространенное представление об общем наследии. Большинство дворянских фамилий гордилось наличием предков-татар, а население в целом меньше боялось смешанных браков, чем другие европейцы. Разумеется, мало кто из жителей России с ностальгией вспоминал о двух с половиной веках подчинения Золотой Орде, но последствия монгольского ига до сих пор остаются предметом оживленных дебатов. С тех пор как в конце XVI в. казаки Ермака и его преемники завоевали Сибирь, значительная часть России располагается на азиатском континенте. И даже Ленин, остававшийся человеком сугубо западного мировоззрения, понимал, что «Россия географически, экономически и исторически относится не только к Европе, но и к Азии»972.

Сторонники восточного характера России всегда находились в меньшинстве. Однако их идеи выжили, и сегодня, после распада Советского Союза, этот тезис можно встретить в высказываниях самых влиятельных политических деятелей Российской Федерации. Глубоко озабоченные «новым мировым порядком», в котором доминирует одна западная держава, русские националисты с легкостью верят, что Россию и Азию объединяет неприятие назойливого, материалистичного Запада с его специалистами из Всемирного банка, фастфудом, порнографией и неуправляемым парламентом. «Азиатские ценности» – сильная власть, порядок, патернализм кажутся более привлекательными тем, кто ностальгирует о мощной России. Правые оппозиционеры – традиционные коммунисты, новомодные фашисты и радикальные националисты – часто говорят о расовой близости с Востоком. Даже высшие кремлевские чиновники иногда упоминают азиатскую идентичность. Игорь Иванов, министр иностранных дел в эпоху Бориса Ельцина, напоминал своим соотечественникам: «Россия была и будет азиатской сверхдержавой»973. В период правления В. Путина и Д. Медведева Кремль иногда вспоминает о подобном позиционировании, когда нарочито пытается выстроить антизападную коалицию с азиатскими державами.

Русские рассуждения об Азии зачастую отражают более общие размышления о национальной идентичности. Спор XIX в. между славянофилами и западниками известен более других эпизодов этой дискуссии, но Восток всегда играл определенную роль в постоянном поиске Россией своего подлинного места в этом мире. В конце концов споры о близости к Западу или Востоку являются частью одного и того же диалога. И когда очарование Западом идет на спад, Восток становится более соблазнительным.

[943] Стасов В. В. Собр. соч. СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, 1894. Т. 1. С. 197–212, см. также: Стасов В. В. Славянский и восточный орнамент по рукописям древнего и нового времени. СПб.: Картографическое заведение А. А. Ильина, 1887.

[944] Каренин В. Владимир Стасов: Очерк его жизни и деятельности. Л.: Мысль, 1927. С. 315–318. Примечательным исключением может служить: Rambaud A. Russie épique: Etude sur les chansons héroïques de la Russie Paris: Maisonneuve, 1876. P. 163–193.

[945] Viollet-le-Duc E. L’art russe: Ses origins, ses éléments constitutifs, son apogée, son avenir. Paris: A. Morel, 1877. P. 58.

[946] Berdiaev Nicolas. Constantin Leont’ev. trans. Hélène Iswolski. Paris: Berg International, 1993. P. 49, текст оригинала приводится по: Бердяев Н. А. Константин Леонтьев. Очерк из истории русской религиозной мысли. С. 31, URL: http://russianway.rhga.ru/upload/main/03_berdy.pdf

[947] Leontiev Konstantin. The Egyptian Dove. trans. George Reavy. New York: Weybright and Talley, 1969.

[948] Цит. по: Savelli D. L’asiatisme dans la littérature et la pensée russe de la fin du XIXème siècle au début du XXème siècle. P. 46.

[949] Леонтьев К. Восток. Россия и Славянство М.: Эксмо, 2007. С. 606–607.

[950] Там же. С. 147.

[951] Там же. С. 636.

[952] О князе Э. Э. Ухтомском см.: Схиммельпэннинк ван дер Ойе. Навстречу Восходящему солнцу. С. 70‒101.

[953] Ухтомский Э. Э. Путешествие Государя Императора Николая II на Восток (в 1890‒1891). СПб.; Лейпциг: Ф. А. Брокгауз, 1895. Т. 4. Ч. 4. С. 287.

[954] Там же. С. 33.

[955] До недавнего времени самым подробным исследованием евразийского движения была работа Отто Босса, см.: Boss O. Die Lehre der Eurasier: Ein Beitrag zur russischen Ideengeschichte des 20. Jahrhunderts Wiesbaden. Germany: Otto Harrassowitz, 1961. Однако за последние годы интерес к нему возродился, особенно в России. Две полезные монографии: Вандаловская М. Г. Историческая наука российской эмиграции: Евразийский соблазн. М.: Памятники исторической мысли, 1997; Волкогонова О. Д. Образ России в философии Русского зарубежья. М.: РОССПЭН, 1998. О связи этого течения с современностью см.: Laruelle M. Russian Eurasianism: An Ideology of Empire. trans. Mischa Gabowitsch. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2008.

[956] Exodus to the East: Foreboding and Events, an Affirmation of the Eurasians / P. N. Savitskii et al., eds.; I. Vinkovetsky, trans. Idylwild, CA: Charles Schlacks Jr., 1996.

[957] Вернадский Г. В. Начертание русской истории. М.: Айрис-пресс, 2002; Опыт истории Евразии с половины VI века до настоящего времени. Берлин: Издания евразийцев, 1934.

[958] Vernadsky G. A History of Russia. New Haven, CT: Yale University Press, 1961. P. 10.

[959] Вернадский Г. В. Начертание русской истории. С. 37.

[960] Paradowski R. The Eurasian Idea and Leo Gumilev’s Scientific Ideology // Canadian Slavonic Papers. 1999. № 41. P. 3.

[961] Halperin Ch. J. Russia and the Steppe: George Vernadsky and Eurasianism // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. 1985. № 36. S. 185.

[962] Его вдохновенную критику евразийства см.: Miliukov P. Eurasianism and Europeanism in Russian history // Festschrift Th. G. Masaryk zum 80. Geburtstag. Vol. 1. Bonn: Friedrich Cohen, 1930. S. 225–236.

[963] Ignatieff M. Can Russia Return to Europe? // Harper’s Magazine. April 1992. P. 15.

[964] Примеры подобных антологий: Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн / сост. Л. Н. Новикова; И. Н. Сиземская. М.: Наука, 1993; Пути Евразии: Русская интеллигенция и судьбы России / сост. И. А. Исаев. М.: Русская книга, 1992; Русский узел евразийства: Восток в русской мысли / сост. Н. Н. Толстой. М.: Беловодье, 1997.

[965] Dunlop J. B. The Rise of Russia and the Fall of the Soviet Empire. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993. P. 292.

[966] Интервью с Никитой Михалковым // Российская газета. 1991. 14 декабря, см. URL: https://yeltsin.ru/uploads/upload/newspaper/1991/rs12_14_91/ index.html

[967] Zyuganov G. My Russia: The Political Autobiography of Gennady Zyuganov. Armonk. NY: M. E. Sharpe, 1997. P. 71–72.

[968] Новиков А. В. Брак в коммуналке: Заметки о современном евразийстве // Звезда. 1998. № 2. С. 230.

[969] Зюганов Г. А. География победы: Основы российской геополитики. M., 1997. С. 182–183.

[970] Соловьев В. С. Ex oriente lux. Чтения о Богочеловечестве. С. 385.

[971] Waardenburg J.-J. L’Islam dans le mirroir de l’Occident. Paris: Mouton, 1963. P. 315.

[972] Ленин В. И. Доклад о революции 1905 года, URL: http://libelli.ru/works/30-2.htm

[973] Иванов И. Россия и современный мир. Внешняя политика Москвы на пороге XXI века // Независимая газета. 2000. 20 января. С. 9.