Не я сделала выбор. Не я… он сам. Понимаешь? Всё само получилось, и никто не услышал моих просьб. Никто ни разу не спросил меня: «хочу ли я этого». Я должна, слышишь? Должна быть такой, иначе не достигну цели.
Я никогда не позволяла себе прикасаться к парням именно так. Запускать пальцы во влажные волосы и медленно карябать ими кожу головы, наслаждаясь каждой секундой. Даже Оливер не знает, что я так умею. Он, вообще, мало что обо мне знает. Но мы с ним связаны, и я не против, только вот не разрешу себе быть жалкой рядом с ним.
Не знала, что гладить волосы чужого человека, лежащего рядом со мной, босого, в серых спортивных штанах и в обычной дешёвой футболке, может быть так невероятно спокойно. И всё исчезает.
У меня не было мамы, никогда. Был только папа, но я не видела от него ласки, только нравоучения и миллион раз сделанные напоминания о том, кто я такая, и что меня ожидает. Он приходил, чтобы учить меня бороться, и всё. Но не целовал меня на ночь. Не поправлял одеяло. Не читал сказок. Не говорил со мной о чём-то глупом и детском. Ко мне относились с рождения, как к наследнице и уже умудрённой женщине, хотя я была ребёнком, не понимающим, почему мне запрещено играть на улице, гонять мяч или рисовать пальцами. Сказать, что я была несчастна, не могу. Сначала, я привыкала, а потом, когда осознание происходящего стало обыденностью, перестала вспоминать то, чего никогда не знала. И сейчас, наблюдая, как светлые кончики волос Рафаэля проскальзывают сквозь мои пальцы, горечь и ком из соли застревают внутри, так и не решаясь вырваться наружу и совершить безумное.
А мне выть хочется, понимаешь? Выть оттого, что всё так дерьмово. Выть, ведь ненависть — это единственное, что мне оставили. Я не имею права доверять никому. Мне было больно, и я несу это в себе. Не хочу больше быть жертвой. Никогда… я не вытерплю. Мне так одиноко даже рядом с тобой, мон шер. И если бы у меня была возможность стать кем-то другим, исчезнуть к чёрту отсюда, то я бы сказала своё последнее слово и испарилась, освободив себя от оков и обвинений.
– Лучше ничего не чувствовать, мон шер. Ни к кому. Это никогда не приводит к хорошему результату. Жалость тоже запрещена. Смертельна. Любовь. Забудь о ней в этом месте. И знаешь, тебе бы следовало вернуться в свой мир, там бы ты не менялся, не метался среди нас, не понимая, что всё одинаково. Нет никаких отличий. Везде живёт боль и есть полоса препятствий. Надо завести себе питомца, это меня успокаивает, – приподнимаю уголок губ и, хватая Рафаэля за волосы, заставляю посмотреть на меня. Да он заснул. Вырубился и сейчас недоумённо моргает, но затем отводит глаза, не желая больше видеть меня. Отчего-то это так неприятно. Его синяки на лице, красные капли крови, застывшие во взгляде, вызывают сочувствие. Зря он так. Зря. Никто не оценит.
Перемещаю его голову на кровать, а сама скатываюсь с неё.
– Лежи, – бросаю я, подходя к сумке, и нахожу телефон. Проверяю сообщения и, откладывая мобильный, выхожу из спальни, глазами ища нужную вещь. Пакет лежит на диване, как и было написано. Беру его и возвращаюсь.
– Поднимись, – не смотря на парня, говорю я и открываю упаковку покупки. Всё, как и заказывала.
– Сними футболку.
Поджимает губы и нехотя стягивает её с себя. Татуировки играют на его мышцах, когда опускает руки. Странные рисунки. Какие-то узоры, образующие что-то вроде сада, переплетённые стебли с крупными шипами. Подхожу к нему и дотрагиваюсь пальцами до немного вспухшей кожи. Шипит, дёргается.
– Стой. Я только проверяю, – тихо произношу, ощупывая место удара. Рёбра не повреждены, но ушибы сильные. Ему сложно сделать глубокий вдох, надо бы в медицинский кабинет, но не пойдёт. Я так думаю. Он не из тех людей, что бегут за помощью из-за царапины. А это всё для него именно она. У него есть шрамы. Мелкие, видимо, ножевые ранения из-за драк или потасовок. Я слишком долго изучаю его широкую грудь, забитую чёрной краской. Что это означает? Но я не могу спросить, только высыпать на кровать мази, бинты, обеззараживатель и эластичный корсет. Именно его я и собираюсь использовать. Честно, я не врач, но всегда слышу разговоры парней и запоминаю их. Оливер любит помахать кулаками, и такого рода вещи у него всегда есть в аптечке.
– Не думай, я не испытываю к тебе ничего. Но раз ты принадлежишь мне, то я должна заботиться о своём питомце. Я ответственна за твоё состояние, – прочищаю горло, избегая взглянуть в его глаза, стягиваю корсет и застёгиваю его на крючки.
– Боль будет сильнее. Мазь с охлаждающим эффектом поможет снять её. Таблетки. И для твоего лица. Оно и так было не особо красивым, сейчас, вообще, ужасное, – добавляю я, собирая препараты в пакет.
– Одевайся и опустись на пол, зализывай свои раны дальше сам. Я хочу почитать в тишине, – опускаю руку, и пакет падает из неё, рассыпая содержимое. Конечно, я могла бы передать ему в руки. Не возьмёт. Будет отворачиваться, всем своим видом демонстрируя брезгливость и ненависть. А так, вероятнее, что он воспользуется тем, что я купила для него. Сама купила. Он не просил, я сделала это. Почему? Не знаю.
Мне приходят сообщения о том, что меня уже ожидают внизу на импровизированном шоу талантов новых душ, без Флор. Но я отвечаю, что у меня голова болит, и пусть всем займётся Сиен или кто-то другой, а меня не тревожить. Вернулась ли она? Как ещё Саммер решила настроить её против меня? Вряд ли мне кто-то скажет, я сама обо всём узнаю самым низменным образом – борьбой. Снова начнётся гонка за лидерство, и мне придётся защищаться. И я легко могла бы забыть о том, что Сиен мне была когда-то близка, и я думала о ней, как о возможной подруге, но не сейчас. Этот день убиваю. Специально убиваю всё, чтобы не было возможности у него, Рафаэля, увидеть во мне кого-то другого. Забираю у него любой шанс поверить в мои хорошие и возвышенные качества. Нет, я стервозная сука и останусь такой для всех, пока не найду способ исчезнуть.
Я делаю вид, что читаю, но безотрывно смотрю на затылок Рафаэля, сидящего на полу спиной ко мне. Музыка внизу грохочет уже больше часа. Значит, пора. Никто не услышит того, что должно произойти. Пришло время рубить.
Захожу на банковский сайт с мобильного и нахожу перевод, подтверждая его. Затем поднимаюсь с кровати и открываю тумбочку, в которой лежит множество всяких распечаток по курсам йоги и другой ерунды, а между ними то, что поможет мне нажать сильнее на рукоятку ножа в груди его Джульетты. И я сделаю это, потому что не в силах оставить его ей. Как бы это ни было отвратительно для такой, как я, но дать этой сучке шанс иметь снова то, чего у меня никогда не будет, пересиливает весь здравый смысл.
Делая глубокий вдох, подхожу к Рафаэлю и опускаю руку с мобильным.
– Ты меня утомил. Я скостила себе срок терпеть тебя. Деньги переведены. Я возвращаю тебе, мон шер, твою жизнь с небольшим подарком, – улыбаясь, произношу. Резко вскидывает голову и набирает в грудь воздух. Будет орать. Нет, я добью обоих.
– Только вот теперь подумай, стоило ли это твоих унижений, побоев и новой вспышки ненависти у Оливера и большинства ребят из братств, обретения врага в лице Калеба, обычное бытовое рабство Флор. Она тебе не сказала, да? Не упоминала о том, что она подписала соглашение без интимной близости, и поэтому её ставка была такой низкой? Не созналась, что никакого секса, никакого насилия, а лишь обычная уборка или что-то в этом духе? А Калеб вёл её в карцер, где отбывают суточный срок студенты парни за драки, чтобы она почистила его, прошлой ночью, которую он там провёл, его самого заставляли мыть. Читай и, наконец-то, осознай, что доверять здесь никому нельзя, а защищать ты должен лишь себя, – бросаю в него бумагой и отхожу, ожидая последствий оттого, что не имела права делать. Он сам должен был увидеть всё, но сейчас я слишком слаба из-за собственной боли, чтобы причинять её кому-то ещё. Нет, не кому-то, а ему. Отчего-то Рафаэль вынуждает меня помочь ему выжить в этом аду.
Глава 30
Рафаэль
Мне и так хреново. Тело болит. Душа болит. Сердце ноет. Виски дерёт. Голос не поддаётся контролю. Я не могу смириться с тем, что сотворил сегодня. Я убит. Разорван изнутри. И в эту минуту, смотря в потемневшие от удовольствия из-за сказанного голубые глаза, не понимаю, за что мне это. За что они все так ненавидят меня?
– Ну же, не стесняйся, мон шер. Просмотри пункты, которые выделила сама Флор, и ты убедишься в том, что я не лгу тебе, – добавляет Мира, ухмыляясь и отбрасывая телефон на кровать.
– Почему? Почему ты так поступаешь со всеми? – Хрипло отзываюсь и, кривясь из-за боли в рёбрах, поднимаюсь на ватные ноги. И я был так зол, но не сейчас. Мне обидно. Мне гадко. Унизительно вспоминать, на что я пошёл, чтобы отработать долг. Лучше бы наркотики продавал. Лучше, действительно, находиться за решёткой, чем отрывать от себя куски человечности. Мне противно от всего, что здесь творится. Я винил себя за то, что сделал с Флор, но, выходит, она подставила меня. Всё знала и ничего не сказала, а я продал себя за мечту быть другим. И вот оно как. Оказывается, это гнусно и больно. Действительно, больно в груди, ведь мне хочется снова лечь на эту кровать и умолять самое ужасающее чудовище в лице прекрасной девушки подарить мне спокойствие.
– Я? Ты перепутал, мон шер, не я заставила тебя набрасываться на невиновного парня. Не я толкнула тебя в спину, чтобы ты выбрал ту, что недостойна твоей защиты. Не я заставила тебя пойти на сделку со мной. Я только наблюдатель, и не собираюсь направлять заблудшие души на путь истинный. Но считаю, что ты обязан знать о том, насколько безобразно здесь могут манипулировать людьми, пусть это зачтётся мне в благие дела. Научись не поддаваться никому. Ты думал, что это место станет для тебя вратами в рай? Ты фантазировал о том, как прекрасна жизнь в роскоши? Увы, мон шер, нет. Здесь ещё более ожесточённая война за шанс выжить, и ты, к сожалению, проиграл, – пожимая плечами, девушка обходит меня и забирается на кровать.
Пробегаю глазами по написанному соглашению, на нём, действительно, стоит дата проведения аукциона, условия, в котором нет ни намёка на насилие или же на какую-то интимную близость, которой так боялась Флор. И я бы мог списать всё на нервы, да боже, на миллион причин, почему она не упомянула об этом, даже после моего признания о том, что мне нечем платить, но не могу. Мой взгляд останавливается на четырёх подписях: Миры, Оливера, Калеба и Флор. Затем на печати «аннулировано». Белч тоже был напуган и считал, что это мероприятие завершится именно сексом.
– Предполагаю, что ты сейчас спросишь меня: почему же такая, как я, последняя стерва и сука на планете, дала возможность выбирать девушкам то, на что они готовы пойти ради места в сестринстве? – Она словно читает мои мысли, и я оборачиваюсь к Мире, листающей журнал.
– Это проверка, мон шер, «Адская неделя» создана для того, чтобы понять – подходят ли нашему сестринству новые души или же нет. Шлюхи мне здесь не нужны, их и так достаточно, как и сутенёрством я не занимаюсь. Тем более травмировать свою нежную психику разбирательствами в суде, или что там ещё появится в будущем в головах этих идиоток, я не намерена, – её пальцы замирают, и она поднимает голову, удерживая мой взгляд.