– Спать ты будешь сегодня здесь, – она указывает пальцем на пол рядом с комнатой. – Ведь место псины именно на коврике возле ног хозяйки. Но я не допущу, чтобы ты забыл о том, как я могу быть разочарована в плохом и негодном поведении моей зверушки. Ну и напоминаю, что деньги могут быть возвращены на мой счёт, и тогда ярость Оливера, как и всех парней из братств будет ужасающей. Бедная, бедная возлюбленная, что с ней сделают. Вот как раз об этом ты и подумаешь, пока я улажу всё с моим прекрасным принцем. Чмоки-чмоки, мон шер.
Блять. Во что я влип? Унижение я вытерплю, как и отвратительное и мерзкое поведение Миры. Я это сделал ради Флор. Следующие двадцать четыре часа будут, наверное, самыми безобразными в моей жизни, хотя впереди ещё год, и я уже боюсь думать, на что ещё способна Мира, чтобы отомстить своей сестре и мне.
Глава 28
Мира
Во всех молодёжных фильмах главная стерва получает по заслугам. В любом сериале её или сжирают зомби, или она становится глупой приманкой для вампиров, или её прилюдно унижает серая мышка, резко ставшая первой красавицей университета, школы, колледжа… не суть. Но хоть кто-то задумывается, а почему так произошло? Кто-то видит в этой отвратительной с виду девушке человека со своими проблемами, мечтами и глубокими ранами на сердце? Нет, всегда отдаётся предпочтение приторно положительному герою, но, чтобы быть отрицательным необходимо намного больше смекалки, ума, хитрости и внимания. Быть хорошей довольно легко: необходимо смущённо улыбаться, носить бесформенные тряпки и постоянно оказываться в нелепых ситуациях, из которых тебя обязательно должен спасать главный герой. Который тоже был когда-то полностью поглощён стервой, но потом, оказывается, что она его раздражала, и он легко переметнулся к той, кого легче завоевать. Ведь та самая сучка может быть намного глубже, чем красивая внешность и поверхностные поступки. Но кому это нужно, правда? Кто рискнёт узнать такого персонажа ближе? Никто. Потому что считается – у неё всё прекрасно и так, она с жиру бесится, не зная, кому бы ещё насолить. Только это всегда было ложью, и все свои чувства и переживания она будет до конца прятать глубоко в себе, опасаясь за то, что когда-нибудь появится человек, который распознает за всеми её действиями нечто большее, чем неприязнь к окружающим. Такой стервой мне было предписано стать. Иначе не бывает. Никогда. Мой мир не принимает других. Я должна так поступать. Выбора мне никто не оставил. Никто не услышал меня. Никто меня не поймёт. К сожалению, фильмы не имеют даже близкого отношения к жизни.
Спящий парень, прислонившийся к стене и свесивший набок голову, у всех бы вызвал сочувствие. Каждый из зрителей бросил бы в меня камень. За опухшую и побагровевшую с левой стороны скулу, за разбитые губы и ужасные корочки на них, за затёкший глаз, за сбитые в кровь руки, за синяки на теле. Но разве моя вина, что обстоятельства сложились именно таким образом? Жаль ли мне его? Нет, во мне с каждой минутой копятся злость и ядовитые чувства за то, что он сделал.
– Подъём, мон шер. Завтрак, – слабо пинаю Рафаэля по вытянутым ногам и складываю руки на груди, ожидая, когда он полностью поймёт, где оказался и во что вляпался.
Он вздрагивает и на минуту мне кажется, что сейчас нападёт, но потом его глаза тускнеют, превращаясь в сухие серые камни. Его вид меня жутко раздражает, как и всю ночь вибрирующий мобильный, который он уронил на пол, когда заснул. Конечно, кто мог ещё задалбливать его сообщениями, как не эта дура Флор? Меня это так бесит и в то же время дарит силу и желание ещё больше унизить придурка, решившего обманывать меня.
– Завтрак, мон шер. Другого ты не увидишь сегодня, – указываю взглядом на собачью миску с какой-то кашей, которую нашла в бедной столовой.
– Ты прикалываешься? – Хрипит он, хмуро возвращая на меня глаза.
– Разве пёсики умеют разговаривать? Вряд ли. Так что приступай, живо. Надеюсь, у тебя было достаточно времени понять, что я не шучу в своих предпочтениях. И то, как ты провёл ночь, даёт мне повод увидеть – ты меня услышал. Давай ешь. Немедленно, – подталкиваю к нему миску и ожидаю, когда он выполнит мой приказ.
О, да, это ломает его. Отвращение, написанное на его лице, ни с чем не сравнится. Но мне плевать. Нечего было думать, что он умнее меня, что имел право трогать меня, обвинять меня и обнимать, словно ему это позволено. Нет, я для него – выгода, какой была и Саммер, так что пусть развлекается с этой дурой, ради которой обрёк себя на такое существование. Это будет ему хорошим уроком.
Рафаэль берёт миску в руки и запускает туда пальцы. Не сводя с меня злого взгляда, зачерпывает холодную и ужасную на вид кашу и закидывает в рот. Он меня ненавидит. Это прекрасно. Лучше пусть так, чем он будет считать, что может относиться ко мне иначе. Нет. Всё это недопустимо. И жалость нужно засунуть глубоко, наслаждаясь покорностью моей зверушки.
– Хорошо. Итак, запоминай наши правила. Тебе нельзя разговаривать ни с кем, только если тебя о чём-то спросят преподаватели, но это вряд ли. Ты никого не интересуешь. Ты будешь ходить рядом со мной. Куда я, туда и ты. Молча выполнять все мои желания, напоминая себе о причине твоего рабства. Запрещено ввязываться в драки, провоцировать их и выводить из себя моего парня. С Оливером я всё уладила. Он считает, что я завербовала тебя на сутки по причине твоего внедрения в наши планы, и у меня есть на тебя управа, которую ты не хотел бы обнародовать. Не волнуйся, я держу свои слова, и он не имеет понятия, что это такое. Кивни, если понял, – отбрасывая от себя миску, Рафаэль зло поджимает губы и вытирает пальцы о спортивные штаны.
– Пёсик, запомни – я не люблю, когда мне портят настроение. Ты меня понял? – Нагибаясь, цежу я.
Ты не хочешь признать, что попал, да? Не хочешь принимать мои условия, ищешь выход? Ничего, слышишь? Ничего у тебя не получится. Ты в моём мире, а лучше бы жил в своём и никогда бы не узнал, что унижать можно изнутри. Вытаскивать твою душу и выворачивать её, я слишком хорошо научилась это делать, а вот ты слишком плохо скрываешь свои чувства. Не причиняй себе боль, впереди у тебя её будет достаточно. Выживи.
Дожидаюсь, когда парень кивнёт, и довольно приподнимаю уголок губ.
– Теперь иди в душ и залижи свои раны. На всё у тебя пятнадцать минут. Не хочу опоздать на первую пару и поскорее желаю узнать реакцию всех на прошедший аукцион. Думаю, проводить его раз в две недели, это довольно забавно, и понравилось большинству. Мда, зачем я тебе это говорю, ты же глупая собачка. Давай, в душ, – выпрямляясь, указываю головой на дверь в его спальню. Рафаэль делает попытку подняться, а я, качая головой, цокаю.
– Неужели, у собачек такая короткая память, или они научились ходить на двух ногах? На четвереньках, мон шер, и подай голос, – издаю смешок, наслаждаясь, плещущейся яростью в его глазах.
– Представь, что это твоя эротическая фантазия, будет проще. И это ты будешь делать, когда мы наедине, как мой личный раб. Может быть, электрошокер приобрести или плеть, чтобы ты двигался быстрее? Жаль, не успела заказать поводок с ошейником, это было бы нонсенсом здесь, – добавляю я с самой гадкой улыбкой, на которую способна.
Парень переворачивается и без слов встаёт на четвереньки. Мой взгляд цепляется за сбитые костяшки его пальцев, и меня передёргивает от этого. Ничего не могу поделать со своей реакцией.
– Голос, Раффи. Голос, – напоминаю я. Поворачивает ко мне голову, и его губы трясутся в бессильной злобе на меня. И ура, он лает. Низко, практически рычанием, предостерегающим любого, но не меня. Я удовлетворена.
– А теперь, мон шер, в душ, – смачно ударяю его по ягодице и тут же слышу шипение. Какого чёрта я сделала? Это само получилось. Если бы он посмотрел на меня, то заметил бы удивление, перемешанное со страхом. Я не хотела этого, но рука сама замахнулась и оставила смачный шлепок на его заднице. Упругой заднице. Он без белья. Ну а чего я ожидала от отброса, не знающего ничего о личной гигиене?
Перебирая быстро ногами и руками, Рафаэль скрывается за дверью и громко хлопает ей. Затем снова грохот и, видимо, он немного недоволен. Надо же.
Хмыкаю от своих мыслей и направляюсь в спальню, чтобы снова расчесать распущенные волосы, капнуть немного духов и насладиться отборными ругательствами, приглушёнными звуками воды. Он думает, что не слышу. Прекрасно слышу и знаю о его чувствах. Хорошо. Это хорошо.
Собранные за аукцион деньги уже лежат на счету сестринства. В конце ноября или в начале декабря, ещё не уточнили время, мы будем участвовать в благотворительном балу в Женеве, куда отправятся только несколько самых выдающихся участников университета. Конечно, главы братств и сестринства там должны быть со своей парой, а остальных выберет администрация, точнее, они посмотрят, сколько заплатят их родители за возможность находиться среди богатых и знаменитых целый уик-энд, чтобы завести нужные знакомства. А до этого времени предстоит «Осенний бал» в начале октября, который курирую я.
Просматриваю сообщения от девушек, борющихся за место в сестринстве. Они все благополучно вернулись в свои комнаты и довольны, как и их «покупатели». Только с одной была проблема, и я её отчислила. Спрашивается, в чём её проблема? Нет, серьёзно, я дала ей прекрасную возможность проявить себя, доказать, что мне стоит хоть как-то иначе воспринимать Флор. Но увы, она всё сделала по-своему. Что ж мне не жаль. На самом деле я считала, что Флор уже давно рассказала Рафаэлю о наших общих генах, но она хранила тайну, пока не подошло время сбросить бомбу. Я не верю ей. Хотя вот она положительная героиня. Ложь.
Слышу грохот двери и, закрывая ноутбук, поднимаюсь с кровати и выхожу в гостиную. Парень стоит на четвереньках, опустив голову.
– Поднимайся и пошли, – вздыхая, направляюсь к двери и ожидаю, когда Рафаэль последует за мной.
Он хромает на правую ногу. Помимо этого, я слышу, его хрип. Не обычное человеческое раздражение, которое пытаются показать наглядно, а что-то другое. Но меня это волновать не должно, и всё же я оглядываю Рафаэля, когда сажусь в студенческое такси. Сейчас мне бы заставить его бежать за машинкой, чтобы полностью продемонстрировать своё отношение к нему, но что-то не так. Он садится рядом и сцепляет зубы, отчего его вспухшая скула дёргается, а ноздри быстро сокращаются. Ему больно. Видимо, вчера ему очень хорошо досталось, но он не желает, чтобы я видела его мучения. Терпит. Сколько ему, вообще, приходилось вытерпеть за всю свою жизнь? Никакого сочувствия. Во мне его нет, ведь меня тоже учила эта жизнь – никто недостоин жалости, которая превращает человека в слабака и разрушает его полностью. Взять, к примеру, Флор. Она никогда не будет среди нас, потому что именно это чувство вызывает во многих, но кто-то и в неё влюбился. Этот кто-то находится рядом со мной. Рафаэль.